Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 56)
Подполковник не предложил старикам даже сесть. Это было сделано преднамеренно, чтобы не только запугать жителей, но и оскорбить их человеческое достоинство. Старики, которых обычай обязывал приветствовать его, даже если он был враг, поняли, что подполковник не только не достоин этого, но и не поймет их жест вежливости. Они остановились в нескольких шагах от него. Все старики, кроме одного, сухощавого, были в лохмотьях. В поношенных папахах из овчины, рваных черкесках и бешметах, в штанах из грубого сукна, обутые в поршни из сыромятной кожи или тапочки. Кроме кинжала у пояса, иного оружия не было ни у кого. А у сухощавого старика не было даже кинжала.
Абросимов думал, что их удивят войско и пушки. Но они бросили небрежный взгляд на стоящих поодаль кумыкских милиционеров, положили руки на рукоятки кинжалов, выставили одну ногу вперед и, не моргнув глазом, застыли, как каменные изваяния, внимая подполковнику.
- С чем пришли? - грозно спросил Григорьевич, наморщив лоб.
Шахбулат перевел вопрос.
- Зачем вновь и вновь говорить об одном и том же, Шахбулат? Ты же знаешь наше мнение.
- Что они говорят? - спросил снова Григорьевич.
- Говорят, что им нет дела до мятежников. Говорят, что из их аула с Алибеком всего человек двадцать; просят, чтобы из-за этих двадцати человек аулу не причиняли вреда.
Григорьевич прошел испытующим взглядом своих круглых глаз по лицам стариков.
- Алибек принадлежит к вашему тейпу. И последовавшие за ним симсиринцы тоже. Каждый тейп отвечает за злодеяние своих членов. Если до вечера вы не отправите в Симсир двести вооруженных людей для поимки злодеев, я сожгу Зандак и Гиляны, а жителей отправлю в Сибирь. Переведи им это.
Выслушав Шахбулата, от группы векилов вышел вперед широкоплечий, высокого роста седой старик с длинными руками и косым шрамом на левой щеке...
- Наказывать невиновных несправедливо, полконаг, - сказал он, погладив свои свесившиеся по обе стороны длинные густые усы.
- Это несправедливо перед Богом. Симсиринцы и мы братья по тейпу. Мы с самого начала сказали им: ваша затея принесет много бед людям, остановитесь, пожалуйста. Мы не с Алибеком, но нам не хочется помогать властям в его поимке. Если мы станем делать это, между братьями возникнет вражда. Оставьте нас в покое и ловите сами и Алибека, и его людей.
- Значит, вы не хотите помочь нам изловить злодеев?
- Не всегда можно исполнить то, чего хочется. Приходится считаться и с совестью, и обычаями.
- Кто этот долговязый? - указал Григорьевич кнутовищем на говорившего.
- Ваше благородие, это аульный мулла Нуркиши. А за ним стоит староста аула Жанхот.
- Кто поставил вас во главе аула?
- Власти, - ответил Нуркиши.
- Почему же вы не исполняете свои обязанности?
- Зандак не участвует в мятеже. Наши аульчане верны властям.
- Тогда почему же вы не исполняете мой приказ?
- Мы с Жанхотом долго уговаривали людей выполнять твою волю. Но люди не согласны. Мы вдвоем бессильны против них.
- Стало быть, это ваше последнее слово?
- Да.
Подполковник хлопнул руками по коленям и, пожав плечами, встал.
- Поручик Рыжков! Прикажите ударить по Зандаку двадцатью и по Гилянам десятью ядрами. И чтобы каждое попадало в дом.
Артиллеристы стали возле заранее заряженных орудий. Григорьевич взял у одного зажженный фитиль и с нарочитым спокойствием, как будто он прикуривал сигарету, поднес его к орудию. Старики, затаив дыхание, следили за его рукой. Оглушительный грохот и сотрясение земли под ногами бросили их в холодный пот. Солдаты отправляли на аулы, вновь и вновь заряжая орудия. Когда рассеивался дым, старики пристально всматривались в свой аул. Они видели клубки дыма в разных концах, а потом вспышки пламени.
Абросимов видел, как с каждым выстрелом лица стариков принимали пепельно-серый цвет, казалось, что каждое ядро пронзало их сердца. Они прикусывали губы, и учащенное дыхание с шумом поднимало и опускало грудь каждого. Их боль, словно ток, бегущий по невидимым жилам, проникала в сердце Абросимова. Он с трудом сдерживал себя, думая, что после одного-двух выстрелов подполковник прикажет прекратить огонь, и, наконец, не выдержав, бросился к нему.
- Господин подполковник, остановите эту жестокость! - схватил он его за руку и повернул к себе.
Григорьевич изумленно посмотрел на Абросимова и, резко одернув, высвободил свою руку.
- Что вам угодно, господин Абросимов? - процедил он сквозь свои широкие зубы.
- Прекратите это зверство!
- Зачем?
- В чем провинились эти бедняки?
- Господин Абросимов, позвольте мне исполнить мой воинский долг! Пли! - взмахнул он рукой.
- Позор... Как вам не стыдно! - кричал Абросимов и сам, оглушенный, толком не слыша себя. - Неужели у вас нет ни человечности, ни жалости?
- Я вам повторяю, дайте мне выполнить мой воинский долг! - прикрикнул на него Григорьевич.
- Но разве убивать невинных людей - это воинский долг?! Кто же вам дал такое право?
- Не беспокойтесь, это право мне дано теми, кто имеет право давать его!
- Но ведь в этих аулах старики, женщины, дети! Вы позорите русское оружие!
- Знаю... Не я первый и не последний это делаю. Если вспомнить, что творили здесь в прошлом, то мои действия - просто детская забава.
Один из стариков, которые прислушивались к перебранке двух русских, подошел к Шахбулату и сказал ему на ухо несколько слов.
- Господин подполковник, старики согласны выполнить ваш приказ, - сказал прапорщик, поспешно подойдя к Григорьевичу.
- Говорят, что если остановите обстрел, то они отправятся в аул и соберут людей.
Толстые губы подполковника расплылись в улыбке:
- Давно бы так! Видели, господин Абросимов. Эти скоты покоряются, когда их бьют по зубам. Прекратить огонь! Хорошо, господа разбойники. С вами в аул пойдет кумыкский милицейский отряд. Кто будет противиться вам, того они в мгновение ока приведут в чувство. - Он достал из нагрудного кармана часы, открыл крышку и, взглянув на стариков, добавил: - Даю вам четыре часа.
ГЛАВА XIV
Дайте Кавказу мир, и не ищите земного рая на Евфрате... он здесь, он здесь...
А. Бестужев-Марлинский
28 апреля 1877 года.
По счастливому жребию, а может быть, и к несчастью моему, в самом начале восстания я оказался в Чечне. С одной стороны, я увидел всю правду своими глазами, а с другой - мое сердце изранено жестокостью, с которой подавляют восстание.
В первый день, когда Хасавюртовский отряд выступал в Аух, полковник Батьянов не разрешил мне сопровождать его. Мне не доверяют здесь. За спиной меня называют "якобинцем", "декабристом", "революционером", "утопистом" и прочими эпитетами. Убедившись в том, что здесь мне не добиться желаемого, я приехал во Владикавказ, выпросил у начальника области пропуск для свободного проезда по всей Чечне. Но получил его только после моих заверений, что в газетах я буду разоблачать "мятежников" и восхвалять "подвиги" наших войск.
Этому никогда не бывать!
Алибек с горсткой смельчаков скрывается в лесах Ичкерии, часто меняя свое место пребывания.
Начальник области, считая, что с восстанием покончено, возвратился во Владикавказ. Однако из Чечни не выведено ни одного солдата. Там еще предстоит много дел. Карательные меры. Надо сжигать аулы, взымать штрафы, арестовывать людей, выселять их из родных мест. Командующий считает, что с этими мелочами управятся и сами командиры отрядов.
Дело Алибека еще в самом начале было сомнительным. Однако я не думал, что конец ему наступит так скоро. Внутреннее положение восставших ускорило их поражение. Эти горцы, а чеченцы особенно, очень темные люди. Руководители восстания ничем не отличаются от рядовых воинов. Говорят, что Алибек сам ученый человек. Но чему он научился? Богословию . А религиозное учение, как мы знаем, делает человека наоборот слепым.
Да хотя бы половина из них была грамотной! Все их сознание сосредоточено в глазах и ушах. Виденное и слышанное они принимают за истину, дальше обозримого для них не существует мир.
И все-таки это - благородный и отважный народ.
Местная власть не ограничилась порождением розни среди самих чеченцев. Эта-то болезнь, может, со временем и поддалась бы излечению. Более сильные преграды воздвигнуты здесь между местным и пришлым населением. Что только ни делается здесь, чтобы обе стороны не объединились и между ними не возникли дружба и родство!
В первые же дни восстания мне довелось побывать в церкви города Грозного. Боже мой, как бессовестно лгал там священник! Даже у меня, успевшего хорошо познать чеченцев, закружилась голова, когда я послушал его. Короче говоря, он превратил чеченцев в каннибалов. Утверждал, что, если они войдут в город, не только поубивают стар и млад, женщин и детей, но, изрубив на куски, изрезав кинжалами, не успевая зажаривать на костре, всех съедят сырыми.
В конце он несколько смягчил свою проповедь. Сказал, что быть может, грудных детей еще и оставят в живых, чтобы обратить в мусульманскую веру.
На случай, если вдруг сказанное окажется недостаточным, священник выбросил еще один козырь. Он сказал, что турки - испокон веков враги русских и всех христиан. Потом привел несколько примеров из Библии и Евангелии. Словом, турки тоже оказались каннибалами. Они стремятся захватить нашу страну, говорил он, обратить нас в рабство, сделать нас мусульманами. То же случилось, говорил он, с живущими на Балканах нашими единокровными и единоверными братьями. Наши братья славяне, не желая отречься от православной веры и принимать басурманство, поднялись против этих извергов. Сегодня турки проливают их кровь. А дикие чеченцы поднялись, чтобы помочь бесчеловечным и безбожным туркам. Кто встает сегодня против чеченцев, тот помогает церкви, христианской вере, нашим братьям. У кого есть, беритесь за оружие, у кого нет, поднимайтесь с топорами, вилами, колами в руках. Женщины и мужчины, молодые и старые. Кто струсит, отступит, испугавшись, тому чеченцы выпустят кишки, кроме того, в Судный день его ждет Божья кара, он тысячи лет будет гореть в адском огне. Люди слушали. Мужчины вздыхали, женщины плакали навзрыд. Наверное, добрая половина поверила дикой проповеди священника в образе зажиревшего бугая.