Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 31)
- Я вас спрашиваю, бильтинцы, чего вы ждете? Выжидаете, кто возьмет верх, чтобы примкнуть к победителям? Во всем Нохчмахке лишь два тайпа остаются в стороне: зандаковцы и бильтинцы. Зандаковцы испугались солдат, которые находятся в Кешень-Аухе и сидят дома, поджав хвосты. И бильтинцы не решаются двинуться с места, боясь пурстопа, который во всем Ножай-юрте остался единственным представителем властей. Вы зря думаете, что царские войска смогут одолеть имама Алибека-хаджи. В Чечне нет царских войск, их всех отправили на войну с турками. Если вы решили выждать и присоединиться к нам, когда мы захватим власть, тогда будет слишком поздно. Помяните мое слово, тогда мы с божьей волей так накажем вас, что вы забудете имена своих матерей!
В толпе раздались возгласы за и против оратора. Какой-то рыжий всадник оттеснил оратора, занял его место, подняв тонкую как трость руку, крикнул:
- Слушайте, люди!
- Слушайте! - поддержали его несколько голосов.
- Я зандаковец. Упрек, который сделал нашему тейпу Нурхаджи, я, с одной стороны, понимаю. Алибек-хаджи из наших зандаковцев, однако его поддержали все другие тейпы, кроме нашего. Но не все зандаковцы спрятались под подолы своих жен. Из наших аулов много людей последовало за имамом. Сегодняшний день - это день, когда познаются настоящие мужчины.
- Так чего же зандаковцы ждут? - спросил Нурхаджи.
- Если говорить открыто, конах, мы не можем при первом же кличе поголовно выступить с оружием в руках. Мы живем под дулами пушек из крепостей Кешень-Аух и Буртуная. Достаточно поднести к ним горящий фитиль - и наши аулы превратятся в синее пламя. И в Хасав-юрте, от которого до нас пятнадцать верст, находятся несколько тысяч солдат...
- А наш Чеччелхи разве не бок о бок стоит с Зандаком и Ножай-юртом? - грубо оборвал его Нурхаджи. - Разве не к тому мы стремимся, чтобы убрать этих солдат и их пушки с нашей земли? - Он повернулся к людям. - Люди! Кто признает имама Алибека-хаджи, хочет вымести отсюда царскую власть и ее слуг, кто хочет свободы, те пусть остаются, а те, в ком бьется заячье сердце, кто потерял человеческую гордость и честь, пусть идут домой.
- Мы поддерживаем имама!
- Трусы пусть уходят!
- Среди бильтинцев нет малодушных!
Толпа бурлила. Многие подняли ружья вверх и разрядили их в воздух. Верховые поднимали своих коней на дыбы. До того, как Шахбулат успел пробраться к центру, они уже успели избрать себе сотника, еще раньше прославившегося своей ненавистью к властям аульчанина - бедняка Ларчу.
Когда любопытные разошлись по домам и на майдане остались одни единомышленники, посланник имама вышел вперед.
- Люди! Готовы ли вы подняться на борьбу за свободу народа?
- обратился Нурхаджи к толпе.
- До последнего вздоха!
- Знаете ли вы, что трусам и изменникам нет места в наших рядах, что таковых мы будем лишать жизней?
- Знаем!
- Знайте, что у каждого, кто пойдет за имамом, есть только два пути: или победить, или погибнуть славной смертью?
В толпе раздались одобрительные возгласы, сопровождаемые выстрелами.
- Если ваше решение окончательное и бесповоротное, то вам придется выполнять мою волю...
- Говори, мы готовы и умереть!
- Вы должны схватить оставшегося здесь пурстопа и доставить его к имаму.
- Это легче всего!
- Вместе с Шахбулатом, который содержит эту собаку!
- Да, да, вместе с его холуем Шахбулатом!
- Он до старости верно служил властям!
- Надо сжечь его дом!
- Зачем сжигать? Когда мы установим свою власть, он нам пригодится. К тому же, имам строго запретил вершить самосуд.
Шахбулат сказал несколько слов стоящему рядом племяннику, и, пришпорив коня, въехал в толпу. Люди, кто уважая его возраст, кто считаясь с его должностью, расступились.
Осадив коня возле посланца имама, стоявшего на холме, и окинув толпу смелыми глазами из-под седых бровей, он медленно поднял руку, и люди умолкли.
- Аульчане! Стоя в стороне, я слушал ваши крики. Не вам свергнуть власть могущественного русского царя. Подобные крикуны, как тот, что выступил нынче перед вами, подстрекали народ против властей, заставляли вайнахов многие годы проливать кровь понапрасну. По сравнению с теми героями, которые в прошлом сражались с царскими войсками, вы, сегодняшние, просто-напросто молокососы. Еще не изгладились следы этой долголетней бойни, куда ни ступишь ногой - всюду могилы, развалины разрушенных аулов. Достаточно того, что легкомысленные люди, подобные этому векилу имама, уничтожили добрую половину нашего народа. Не дайте себя обмануть! Разойдитесь по своим домам и живите мирно, повинуясь власти...
Стоящий поодаль Ларча, резко оборвал его:
- Это ты можешь мирно жить, Шахбулат. У тебя двести урдов земли, десятки голов скота, твой царь тебе щедро платит за твою холуйскую службу. Не легкомысленные люди поднимали наших предков на борьбу против царя, а голод, нищета и бесправие...
На майдане зашумели:
- Нам бы по одному урду земли да по одной коровенке!
- В нашей шкуре ты по-другому завыл бы!
- Тебе не приходилось гнуть спину богачам на Тереке!
- Продавать последнюю козу, чтобы платить налог!
Не моргнув глазом, не шевелясь, как каменное изваянье, Шахбулат терпеливо выждал, пока не выговорятся разгоряченные люди, потом опять начал свою речь по-прежнему спокойным низким басом:
- Ладно. Убить меня и сжечь мой дом вы можете. Но если вы прольете кровь гостя нашего аула, позор ляжет не только на меня, но и на всех вас и на ваших потомков. Не велико мужество - убить одинокого в чужой стране человека...
- Мы его не звали...
- Он и подобные ему держат нас в рабстве!
- И все же, с одной стороны, и Шахбулат прав...
- Убив его одного, мы ничего не решим. При том он - гость чужеземный!
- Лучше отведем его к имаму, пусть он решит...
После долгих споров люди решили отвести его к имаму...
После ухода Шахбулата Пруссаков почувствовал себя осиротевшим. Он даже не был уверен, что завтра утром вновь увидит солнце, которое сейчас все ниже спускалось к закату к противоположному гребню. Вспомнились оставшиеся в Веденской крепости молодая жена и двое детей. Хоть и прочны были крепостные стены и там стоял Куринский пехотный полк, Пруссаков не был уверен в том, что крепость устоит перед восставшим народом. Несомненно, мятежники первым же ударом займут ущелье Хулхуло и отрежут Ведено от Грозного. Лишенная внешней помощи, крепость продержится не долго. Что же тогда будет с его семьей? Убить-то чеченцы их не убьют: свою месть они не переносят на женщин, детей и стариков. Но нелегко им будет в плену. У этих дикарей. Останутся на одном лишь чуреке да воде...
Капитан отогнал из головы эти мучительные мысли. Ему стало стыдно за минутную слабость. Однако, через несколько минут он опять впал в раздумья. Ну, пусть его убьют в этом Ножай-юрте. Пусть займут мятежники Ведено. Пусть и семья его будет жить в чеченских аулах. Убитый, он, правда, не воскреснет, но сюда придут войска, и они скоро раздавят мятеж в Ичкерии. Жену и детей его высвободят из плена. Да, их освободят, но как они будут жить? Останутся на скудной пенсии погибшего кормильца...
От горьких размышлений его оторвал легкий стук в дверь. Рука Пруссакова невольно потянулась к лежавшему на столе пистолету. Но тревога его оказалась напрасной. Тихо приоткрыв дверь, в комнату вошла хозяйка Бесехат.
На ней было длинное до щиколоток платье из черного сатина, на голове черная чухта[55], а поверх нее была повязана большая красно-пестрая шаль с длинными кистями бахромы. Хоть старухе и перевалило за шестьдесят, держалась она прямо и не утратила приятных черт лица. При встрече с капитаном она всегда почтительно, забавно улыбалась, смешно разговаривала, смешивая русские и чеченские слова, но сегодня она выглядела печальной. Натянуто улыбнувшись капитану и сказав ему "дарасти", она, тихо ступая башмаками из мягкого сафьяна, прошла к тахте и села.
Вслед за ней вошел худощавый симпатичный молодой человек, у которого только-только стали пробиваться бородка и усы, видимо, племянник хозяйки. Он остановился у двери, подбоченясь левой рукой, а правую держа на рукоятке кинжала.
Женщина что-то хотела сказать, но не решалась, бросала взгляд то на гостя, то на юношу. Вдруг взгляд ее остановился на двух пистолетах, лежавших на столе. В этот миг капитану показалось, что из груди у нее вырвался тихий стон.
- Как ваше здоровье, Бесехат? - спросил он, всеми силами стараясь выглядеть веселым.
- Хорошо.
- Где Шахбулат?
Хозяйка вместо ответа печально покачала головой. Пруссаков заметил, как глаза ее повлажнели.
- Вы что, Бесехат, чего испугались?
Поняв, о чем спрашивает русский, Бесехат усилием воли проглотила подступивший к горлу комок и попыталась улыбнуться.
- Я боюсь не только за мужа и сыновей, Павел. Боюсь, как бы с тобой чего-то не случилось. Когда они решили убить тебя, мужу моему с трудом удалось их сдержать. Потом они решили отвести тебя к имаму. А ведь ни этого, ни того нельзя допустить... Вот только что муж не пустил людей, которые хотели ворваться сюда. Кто знает, они могут передумать и снова вернуться. Уходи, Павел, не допусти беду...
Капитан подошел к Бесехат и положил руку на ее плечо: