Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 25)
В толпе раздались возгласы, одобряющие речь Алибека. Несколько человек разрядили ружья в воздух.
- Тогда, не откладывая, когда зазеленеют леса, сразу мы поднимаем народ на борьбу за свободу. Однако, пока мы не разошлись, мне хотелось бы высказаться по одному вопросу. Дело, начатое нами, не шуточное. Как сказал Берса, борьба народа за свободу, прежде всего, требует единства и железной дисциплины. Иначе наше дело погибнет. Поэтому нам следует раз и навсегда распрощаться с тем, что может внести разлад, раскол в наши ряды. Как среди собравшихся, так и среди тех людей, которые завтра встанут под наше знамя, будут последователи нескольких вирдов[44]. В Коране Аллах не велел мусульманам делиться на вирды. И пророк Мухаммад запретил это. Он сказал, что в будущем среди мусульман возникнут 72 группы. Из них только одна последует Корану и Сунне[45], и ее благословит Аллах, а остальные 71 попадут в гиену ада. Вирды разрушают единство правоверных последователей ислама, единство мусульманского народа, вносят раскол, вбивают клин даже между родственниками и кровными братьями и сестрами. С этой минуты на наши плечи ложится ответственность за судьбу народа. Повторяю, в рядах борцов за свободу должно быть национальное и религиозное единство, крепкое как камень. Короче говоря, кто станет под наше знамя, не должен придерживаться религиозных обрядов, кроме как возложенных на них Кораном и Сунной, т.е. Аллахом и пророком Мухаммадом на мусульманский уммат[46].
Среди людей кое-где прошелся ропот недовольства. Но он стих тут же, когда Алибек поднял руку.
- Я вам опять говорю, Бог сам позаботится о своей вере. Нам же следует отказаться от зикр и всяких вирдов, быть на конях с оружием в руках до той поры, пока не отвоюем себе свободу и землю. И днем, и ночью. До победы или смерти. Да не услышу я ни от кого из вас никаких стенаний! Если говорить о нашем выступлении, то мы соберемся на кхеташо[47] и наше решение доведем до вас. Я все сказал.
Буквально на глазах у Овхада Алибек весь переменился. Тело его, до того момента спокойно покоившееся в седле на сером скакуне, вдруг выпрямилось и напряглось. Взор его, подернутый печалью, засверкал молнией. Он вынул саблю из ножен, поднял над головой, обратился к товарищам:
- Кентий! Давайте оставим зикры и споем героическую песню наших предков!
Раздались торжественные голоса, охваченные светлыми порывами. Но они утихли под силой мощного голоса Нурхаджи, прокатившегося по горным кряжам, ущельям, мелодично заструившегося вниз подобно светлому роднику:
- Старый лев, Солтамурад! Ты что стоишь молча? - повернулся Алибек к старику. - Присоединись к нам, старый лев, Солтамурад!
Рыжие усы Солтамурада расползлись в улыбке и приподнялись, морщины на лбу разгладились, и он громко подхватил, обнажив свои крепкие зубы:
- Сайдул-хаджи! Лорса-хаджи! Разве вы не были молодыми никогда? Покажите, что вы сыны наших отважных предков!
Старики стояли в стороне, заломив на груди пышные седые бороды. Они считали грешным петь светские песни. Но когда до них дошли слова и грозный мотив древней чеченской боевой песни, кровь в жилах взяла верх над благообразными чалмами. Разгладив усы и приставив руку к левому уху, они подхватили с середины заученную еще с детства героическую песню народа:
- Подхватывайте, кентий!
- Свобода или смерть!
- Хейт, молодец, Кайсар!
Кори стоял возле Кайсара и смотрел на Алибека, который вдохновенным звонким голосом подпевал героическую песню. Кори вспомнил, как ровно двенадцать лет назад он вместе с другими переселенцами уезжал в Турцию, а друзья приехали провожать его, и они вместе на берегу Мичика пели эту же песню. Тогда Алибеку, Кори и Кайсару было всего по четырнадцать лет. Двенадцать лет назад они дали клятву, возмужав, посвятить свою жизнь борьбе за свободу своего многострадального народа! Теперь настал этот день, ради которого Кори оставался на чужбине, вступил в турецкую армию и терпел там жестокость, несправедливость, издевательства, влачил жалкую жизнь, тоскуя по родине.
"Неужели мечта наша окажется напрасной? - думал он. - Не напрасными ли окажутся наши жертвы?"
"Нет, - услышал он голос из глубины сердца, - смерть, которую принимают за родину, за свободу, никогда не бывает напрасной. Напрасно и позорно жить рабом и умереть рабом. Ведь то, что не сможете вы, продолжат ваши потомки. Вперед, кентий!"
Человеку кажется, что он может скрыть свои тайны от сердца матери. Однако, связанные невидимыми артериями сердца матерей и детей, всегда бьются в унисон. И где бы ни находилось дитя, его радость и горе отдается в сердце матери - это провидец, его же не обманешь.
Несчастным было сердце чеченской матери. Оно редко билось радостью за детей. А в те времена - особенно. Родив сына, она знала, что он не принадлежит ей. Она рожала его не для себя, а для другой, седой древней матери - родины. Если мальчик, только что научившийся ходить, начинал резвиться "верхом" на хворостинке, размахивая прутиком, мать уже знала, что через каких-нибудь пятнадцать лет он на добром коне, увешанный сверкающим оружием, покинет дом и отправится на ратные дела. С этого момента начинались мучения матери. Утром смотрела ему вслед, вознося Богу молитвы. Если донесется до слуха откуда-то стук копыт или топот ног, если ее окликнет кто-то из соседей, у нее по коже пробегал мороз: "Неужели везут его убитым! О Боже милостивый, почему ты не послал мне смерти до наступления этого дня!"... Так пролетали года, десятки лет, ежедневно убивая и воскрешая ее, преждевременно нагоняя на нее старость. Столетиями закалялось сердце чеченской матери. Она знала, что если не сегодня, то завтра или послезавтра, все равно привезут ее сына в смертельных ранах, окровавленного, завернутого в бурку. Что в конце концов она в последний раз будет ласкать его начинающие пробиваться белесым пушком щеки, не утратившие детского цвета губы или седую голову и распаханное морщинами чело.
Настанет ли этот день завтра или послезавтра, но он был неотвратим для каждой матери.
В последнее время у старой Хангиз в груди что-то все пылало. Особенно внимательно присматривалась она к сыну Алибеку. Хотя ни муж, ни сыновья ни о чем не говорили ей, она чувствовала, что над ее семьей, которую до сих пор обходила беда, собираются грозовые тучи. А сегодня, когда после полуденного намаза вошел Алибек, мать поняла, что настал тот день, который она ждала с трепетом. Она сидела на миндаре[48], взбивала в маслобойке масло, когда сын вошел, присел рядом с ней на корточки и, приподняв ее заострившийся подбородок пальцами своей сильной руки, поцеловал ее в обе морщинистые щеки.
Мать удивилась его поцелуям, от которых она в последние несколько лет отвыкла. К тому же она заметила в глубине глаз сына, всегда пылавших огнем, какую-то безграничную печаль. Хангиз молча, вопросительно посмотрела на сына.
- Нана[49], пришел теперь и черед твоего сына. Его призывает народ, придавленный жестоким царским гнетом, нищетой и несправедливостью. Чеченские вожди поставили твоего сына во главе восстания. Я пришел за твоим благословением, моя старая мать...
Сердце старой Хангиз обдало жаром. Каждое слово, сорвавшееся с уст сына, раздувало пламя, словно кузнечные мехи. Она изо всех сил сдерживала комом подступившее к горлу рыдание, соленые слезы заволокли ее глаза. Она выпустила обе ручки маслобойки, притянула к себе и прижала к щеке черноволосую голову сына, так и замерла.
Голову Алибека жгли падающие на нее слезы матери.
- Ты что, плачешь, нана? - спросил он, не отрывая лицо от ее щек.