Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 145)
Царям не победить народы... Благодарю за внимание, дамы и господа...
Он, как до него Алибек, опрокинул стул под ногами и повис в воздухе. Среди женщин вновь раздались душераздирающие вопли...
Кадий Юсуп остановил вертевшееся на веревке тело Дады лицом к югу...
Умма смотрел на сына, пока душа не покинула его, а потом, не дожидаясь оглашения своего имени, двинулся к виселицам. Как ни старался он скрыть, в груди его пылал неистовый огонь. Мне показалось, что широкая спина его за эту минуту заметно сгорбилась. Если судить по пережитым им годам, он еще хорошо сохранился таким. А сегодняшний день был ужасен. Перед его старческим взором лишился жизни последний сын.
Умма поднял стул, который отбросил ногой сын, остановился под соседней виселицей, поставил стул и тяжело поднялся на него. Потом он взялся за веревку, обеими руками испытывая на прочность, и надел себе на шею петлю. Прежде чем он успел опрокинуть стул под ногами, Чермоев, стоящий внизу, крикнул ему:
- Ва, Умма-хаджи, послушай меня!
Умма посмотрел на генерала.
- Я много раз говорил тебе: не выступай против власти, не поднимай народ против царя, призывая его к борьбе за свободу; что свободы в мире нет и тебе она не достанется; я много раз говорил тебе, что наш народ маленький, бессильный, ему неоткуда ждать помощи; что наша страна сравнима с пылинкой, песчинкой на огромной земле, каплей в огромном море; что страна русского царя безгранична, и у него бесчисленное войско и оружие; что чеченцам никогда не победить Россию; что призывы твои приведут народ к неисчислимым бедствиям и гибели. Ты не послушал меня, Умма-хаджи. К чему привела народ ваша безумная затея? Тебя и твоего невинного сына - под виселицу. Сожжены сотни аулов, убиты тысячи людей. Тысячами ссылают в Сибирь.
Я говорил тебе, Умма-хаджи, хоть на старости лет брось эту свою глупость, погибнешь сам, погубишь свою семью. Но ты не послушался. Один твой сын погиб в бою, а второго повесили на твоих глазах. Хоть теперь покайся, Умма-хаджи, ведь остаются сиротами дети одного из твоих сыновей. Покайся перед людьми, которые по твоей вине остались без крова, перед тысячами людей, которых изгоняют из родины, ссылают в далекий, холодный край. Вот что я хотел тебе сказать, Умма-хаджи!
Внимательно слушая напыщенную речь Арцы, Умма проверил, хорошо ли сходится надетая на шею петля. Потом повернулся к Чермоеву:
- Ва, инарла Орцу, ты много раз говорил мне: "Не води народ против власти, ее тебе не победить, когда-нибудь погибнешь, если же будешь слушаться власть, тебе будет почет, как мне.
Оставь лишенный властью земли, изможденный голодом, унижаемый народ, и стань рабом царя, как и я". Я не мог распроститься с мечтой о свободе, не мог примириться с врагами народа. Мне, как горному орлу, хотелось жить свободно. Знал я, что в конце концов меня ждет вот эта участь, и то, что я искал, наступило. Отец мой, братья и сыновья погибли за народное дело, и я теперь умираю. Мне кажется, что у тебя не было ни отца, ни братьев, ни рода, ни племени. У тебя сейчас не сыновья, а два жалких ублюдка, подобные тебе. Когда-то они станут злом для народа. Что сделаешь ты, оставшись жить после меня, что в твоих руках? Ты съешь одну сапетку кукурузы и наполнишь испражнениями одну яму, больше ты ни на что не пригоден! А что касается народа, я чист перед ним. Не я поднял его против царя, он сам поднялся за землю, свободу, равенство. Вернее, своей жестокостью по отношению к нему, царь сам поднял народ против себя. Я был одним из народа, его маленькой частицей.
Я разделил несчастную судьбу народа наравне с ним. Всю жизнь сражался вместе с ним. Не сбежал, как подлый трус, спасая свою жизнь, не продался, не предал никого. Когда настал мой последний час, чтобы народ не пострадал из-за меня, добровольно пошел под виселицу. И не собираюсь в последний час моей жизни покаяться ни перед кем. Если я по своей глупости совершил ошибки, и люди пострадали из-за меня, плата за них - моя собственная жизнь.
Лицо Чермоева побагровело. Наверное, он дорого дал бы, чтобы не заговорить с Уммой.
- Ты волен поступать со своей жизнью, как хочешь. Но ты не имел права распоряжаться жизнями других, невинных людей, женщин, детей и стариков. Это право имеет только всевышний Аллах! - закричал Чермоев.
- Значит, такова была воля Аллаха, - коротко сказал Умма, и, поняв, что сказанное им попало Чермоеву прямо в сердце, зло расхохотался, махнул на прощание товарищам рукой, оттолкнул из-под ног стул, и всей тяжестью тела повис на веревке...
Осужденные, не дожидаясь, пока назовут их имена, как только высвобождался стул, обнимались на прощанье с товарищами и по одному подходили к виселицам. Ни на чьем лице не было заметно ни испуга, ни растерянности. Никто больше, кроме Косума, не сказал ни слова. Когда он встал на стул и глянул в толпу, лицо его вдруг просветлело. Очевидно, он заметил друга или брата.
- Ва, Оздамар! - громко позвал он. - Слушай мое завещание. Возвращаясь в наш аул, не сходи с коня. Пусть люди не собираются на тезет, и женщинам не давай оплакивать нас! Заботься о моей матери, ей недолго жить. Сбереги мое оружие и передай его сыну, когда он вырастет...
Палач, выбив ударом ноги стул, оборвал завещание Косума.
Власти думали, что приговоренные к повешению, когда настанет последняя минута, испугаются, растеряются, раскаются и попросят пощады. Первые трое повешенных дали понять, что этого и в помине не будет. Более того, воспользовавшись моментом, они перед собравшимся многочисленным людом не только проявили смелость, но и в какой-то мере разоблачили власть.
Чтобы оставшиеся не произносили таких речей, как только петля оказывалась на шее, у них из-под ног стали тут же вышибать стулья. Дело это два палача выполняли от души. Видимо, они боялись, что им не удастся выполнить свои обязанности. Кто знает, власть могла снова оставить в силе обвинения, бросить их снова в тюрьму, сказав, что они не выполнили порученную им работу. Но нескольким все же удалось самим выбить из-под себя стул прежде, чем дотянулись их руки.
Старики пропускали тех, кто помоложе. Наверное, боялись, как бы они, оставшись друг с другом, не смалодушничали. Вслед за Косумом пошел его друг Нурхаджи. Потом по очереди - Дада Залмаев, Арсахаджи Гериев, Янгулби Пиркаев, Мита Апаев, Хуси-хаджи Пагаев, Гурко Гайтаев, Губха Пишиев и последним самый старый Тозурка Тангатаров.
После приведения приговора в исполнение под стражей вернули обратно в тюрьму осужденных к двадцати годам каторги Ханбетара Яхсиева, Хусейна Амаева, Газанура Магомедова, Бугу Ишаева, Шихмирзу Шихалиева.
Затем народ заторопился покинуть это место.
И до чеченского восстания, и в дни его наивысшего подъема я много выведал мыслей здешних колонистов, живущих на земле Чечни, вернее, на земле, сто лет назад принадлежавшей чеченцам.
Эти колонисты, по разным обстоятельствам поселившиеся здесь, вовсе не считают себя виновными в бедах горцев, которые причиняют власти. От колонистов ничего не зависит. Жалко, правда, чеченцев, но они бессильны помочь им. Они, колонисты, ведь и сами под гнетом царя и богатых. У них, у мужиков, разве была земля? Разве их не мучили на протяжении веков помещики, избивая, продавая, покупая, убивая? Эта несправедливость и голод чеченцам достались не так давно, а мужики терпели их веками. Нет еще двадцати лет, как они освободились от крепостной неволи. Объявили свободными. Но где она, свобода? Что толку в свободе, если у крестьян нет и клочка своей земли?
О правах и говорить нечего. Не бывает и года, чтобы в разных уголках огромной России не вспыхивали восстания. Они тоже недовольны этой властью. Не от хорошей жизни они переселяются в Сибирь, на дальний Восток, в Среднюю Азию, на Украину и сюда, на Кавказ. Есть и такие, которых переселяют насильно, против воли. И есть такие, которые переселяются, спасаясь от нищеты, голода и бесправия. В надежде хоть на небольшое облегчение на окраинах этой империи.
Нелегко уходить из родимых, отчих мест. Не от радости пришли они и сюда. Так говорили и мужики, и казаки.
Но во время этого восстания власть начала очень коварную политику. В печати, в церкви - всюду, где это возможно, говорили, что чеченцы - союзники турок, что они поднялись, чтобы уничтожить и изгнать их из этого края. Если им удастся проникнуть в город или станицы, они будут убивать женщин и детей. Чего только ни сочиняли, чего только ни говорили.
Среди мужиков было много таких, которые верили этим слухам.
К тому же постигнуть правду им помогала малочисленная интеллигенция, разоблачавшая коварную, лживую политику власти. Для того, чтобы противопоставить казаков чеченцам, не требовались новая политика, провокации и прочее. Они по первому же приказу или повелению царя проливают кровь не только инородцев, но и своих единоверных, единокровных русских мужиков и крестьян. Во владении казачьих станиц имеется земли больше, чем им требуется. Большая часть ее не используется, зарастает бурьяном. На каждую мужскую душу приходится по 20-40 десятин. А во владении царских слуг - генералов, атаманов, старших офицеров - по несколько сот, а то и тысячи десятин. Они не могут допустить победы чеченцев, возвращая их на свои исконные земли.