Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 144)
На второй арбе стоял Алибек. Три месяца тюрьмы и приговор, вынесенный два дня назад, не изменили цвета его лица. Округлое лицо его горело румянцем. В его добрых, смелых глазах, когда они скользнули по головам людей и увидели стоящих по одну сторону генералов и по другую офицеров, вдруг сверкнула молния. Подняв руки в оковах и пригладив указательным пальцем усы, он обернулся к товарищам.
Остальные осужденные шли пешие. Они приподняли оковы и шли по хлюпкой грязи короткими шагами. У всех тулупы из недубленой почерневшей овчинки, низкие папахи, на ногах - поршни. Пятеро - седобородые старики, другие шестнадцать - молодые люди до тридцати лет.
Одного из них знали многие. Это был бывший прапорщик Дада, сын Уммы. Широкие плечи, тонкая талия, орлиный взгляд. На изношенной черкеске были видны изношенные, перекосившиеся погоны прапорщика. Очевидно, их ему пришили по чьему-то приказу, чтобы поиздеваться над ним.
Осужденные шли по двое, тихо переговариваясь, иногда посмеиваясь. Когда их остановили на четырехугольной площадке в центре толпы, шедший впереди рослый молодой человек приложил руку к левому уху и затянул илли. Товарищи подхватили, а худощавый, низкорослый парень, стоявший рядом с запевалой, подпел вторым голосом:
Можно было подумать, что они пришли сюда, сочинив эту песню и заранее подготовившись. Нет, нет. Это была импровизация, возникшая в эту минуту. Вздымаясь, как буря, разрывая густой туман, далеко по полю разнесся бархатный, зычный голос певца.
Никому не надо было объяснять значение слов песни. Каждое слово свинцовой тяжестью ложилось в сердца слушающих. Среди женщин послышался приглушенный плач. Мужики не скрывали обильно лившиеся из глаз соленые слезы.
Под мелодию этой песни кузнец снимал кандалы с ног и рук Уммы и Алибека. Освободившись от кандалов, Алибек распростер руки и, размяв свое отекшее тело, крикнул товарищам:
- Косум, Нурхаджи! Чего вы приуныли так, что люди плачут? Не допускайте, чтобы над нами ухмылялись вон те пестрые суки! - он простер руки в сторону офицеров. - Спойте героическую песню нашего народа!
Подбежавшие по приказу командира роты надзиратели с обеих сторон за предплечья потянули Алибека с арбы. Но тот, напружинившись, подобно тигру, изо всех сил ударил ногой в лицо надзирателя Семина и опрокинул его, другой же отскочил, и удар пришелся мимо.
С разных сторон на Алибека бросились солдаты.
- Инарла Орцу, уймите своих солдат! - крикнул Умма. - Нас не надо волочить. Мы сами пойдем!
Генерал Смекалов приказал отойти. Солдаты заняли свои прежние места. Старший надзиратель Семин отхаркивался кровью. С каждым его плевком падало по зубу.
- Дайте мне его повесить! - завопил Семин при виде трех зубов, которые ему выбил Алибек.
- Надзиратель Семин! Марш на место! - прикрикнул на него Сервианов.
Спрыгнув с подводы, Алибек твердой походкой подошел и встал на стул под виселицей. Нихматуллина, который было двинулся, чтобы выбить из-под него стул, остановил яростный взгляд Алибека.
- Кентий! Выбивайте из-под себя стулья сами! Песню! Героическую песню наших предков!
Он подпрыгнул, выбил ногой стул из-под себя и повис на веревке. Вместе с веревкой закружилось его тело, и лицо его поворачивалось во все стороны. Отовсюду раздались рыдания женщин. Передние женщины отворачивались, заслоняясь руками. Алибек сильно стиснул челюсти, но глаза не закрывал. Они укоризненно смотрели в лица людей. Наконец, тело его перестало вертеться...
- Эй, ты, гусь, именуемый Юсупом! Хоть ясин читай, когда мы отдаем души! - крикнул Умма кадию Юсупу, стоящему среди офицеров.
Юсуп Чермоеву, а тот Смекалову что-то сказали. Видимо, с разрешения Смекалова, Юсуп вышел вперед, опустился на корточки и скорбным голосом начал читать ясин.
Но его не было слышно из-за громкой песни осужденных...
После Алибека назвали имя Дады Умаева. Услышав свое имя, тот сначала посмотрел на своего старого отца, потом повернулся к генералу Смекалову.
- Ваше превосходительство, пусть отца повесят раньше меня. Ему, старику, будет трудно смотреть на умирающего сына.
- Кант, что ты говоришь генералу? - недовольно произнес Умма.
- Я просил, чтобы меня повесили попозже...
- Зачем? - брови у Уммы нахмурились.
- Тебе не будет тяжело смотреть, как умирает твой последний сын?
Умма презрительно рассмеялся.
- Мое сердце давно превратилось в камень, кант. У меня на руках умерли отец, трое братьев и один сын в сражениях с врагами. И тогда я терпел. Старый лев перенесет и смерть последнего львенка. Не дай этим псам повода для насмешек, полезай на стул.
Дада недовольно покачал головой.
- Ты что, каешься, что ты сын Уммы Дуева? Или ты испугался, волчонок? Как попал в мое логово такой зайчонок?
Дада пристально посмотрел на старого отца. Лицо все в морщинах, но глаза смелые. Даде не трудно было бы умереть, если бы он мог обняться с ним напоследок. Но это было невозможно. По чеченским обычаям считается слабостью, когда отец и сын обнимаются и показывают на глазах слезы. На какой бы срок они не расставались, после какого бы срока не встретились, при любом горе и страдании.
- Я просто хотел пощадить тебя, Ами...
Ловко вскочив на стул и вдев голову в смазанную мылом петлю, молодой человек гордо выпрямился, и при виде этого у русских женщин вырвались вопли.
- Как он прекрасен!
- Как молод еще!
- И так рано умереть!
- Проси пощады себе.
- Тебе же еще жить да жить!
- Пощады!
- Пощады!
Лицо Дады прояснилось. Он с благодарностью смотрел на этих бедных женщин другой национальности и другой веры, которые плакали навзрыд. Дада поднял руку, прося внимания.
- Уважаемые дамы и господа! - крикнул он едва заметно дрожащим голосом. - Уважаемые дамы и господа! Спасибо вам, что пожалели меня, что вы глубоко сочувствуете невинным людям, которых вешают. И вам спасибо, добрые женщины, заменившие наших матерей и сестер, которые не имели права или возможности приехать сюда, чтобы закрыть нам очи. Они плачут и стонут далеко в горах. И вам спасибо, мужики, что пришли и стоите здесь на этом тезете вместо наших отцов и братьев, которые не имели права или не смогли прийти сюда, чтобы снять нас с этих виселиц, отвезти в родные аулы и похоронить на кладбищах предков...
Среди людей, слушавших речь Дады, произносимую на чистом русском языке и идущую от сердца, послышались рыдания. Обильно лились слезы по лицам мужиков.
- Моя речь слишком затягивается, ваши превосходительства, - повернулся Дада к генералам Смекалову и Вибергу. - С вашего позволения, в последнюю минуту своей жизни я хотел бы сказать еще несколько слов. Говорят, если пить понемногу, то яд не опасен и организм приспосабливается к нему. Хоть и молод я, но в теле у меня большие раны, и они меня закалили, подготовили к сегодняшнему дню. После меня на табуретку встанет мой старый отец, которому уже восьмой десяток лет. Когда ему исполнилось четырнадцать лет, вместе с тысячами других подростков с оружием в руках он встал на борьбу за свободу народа. Он был одним из видных руководителей прежних чеченских восстаний. После подавления предпоследнего восстания его сослали в ссылку, а нашей семье пришлось скитаться, скрываться по чужим домам. Меня взяли в заложники, отправили учиться в Петербург. После окончания офицерской школы я возвратился, служил в войсках. Служил честно и усердно. Однако, как началось вот это восстание, мой отец стал одним из его вождей. Начальник области господин Свистунов приказал мне, чтобы я привел к нему отца живого или мертвого...
Начавшая было ослабевать метель, вновь усилилась. В воздухе закружились снежинки. Но люди внимательно слушали речь Дады. Молодой человек терпеливо, спокойно выкладывал всю накопившуюся в его сердце за двадцать шесть лет горечь.
- Я знал, что отец не сойдет со своего пути. И все же я пошел к нему и от души просил, чтобы он сложил оружие, примирился с властями. Но отец не отказался от борьбы. Он рассказал о страданиях народа. Передо мной лежали два пути: или воевать против своего отца и народа, ведущих справедливую борьбу, или нарушить присягу царю, перейти на сторону отца и народа и бороться за их правое дело. Как бы поступили вы, господа, оказавшись в таком положении? Я избрал второй путь. Этот путь привел меня сегодня под эти виселицы. Не позор и преступление привели сюда меня и моих товарищей. Мы не якобинцы или декабристы, порожденные цивилизацией. Но их цель и наша была одна - свобода, справедливость, счастье людей. Они боролись под светом цивилизации, а мы, темные горцы, - во мраке, как умели, как могли, по силе наших возможностей. Однако и у них, и у нас судьба одна - гильотина и виселица. Но не думайте, господа, - повернулся Дада к генералам и офицерам, - что если нас, тринадцать человек, вы повесите, выселите тысячи, то борьба на этом кончится. Мы никогда не покоримся... никогда...