Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 120)
Алибек-то лежит больной. Но будь он даже здоров, все равно ничего не смог бы изменить. Его с сотней человек тоже заперли здесь. Можно бы уйти в родные леса, но дальше не двинешься.
И на помощь Умме на Басе тоже невозможно пробраться. Между ними стоят по меньшей мере тысяч десять солдат.
Алибек задумался. Столько трудились и все напрасно. Сколько аулов сожжено, сколько людей осталось без крова, сколько погибло! А то, что сделает власть, когда восстание будет полностью разгромлено, это еще впереди.
- Дада! - слышит он голос дочери.
Алибек оборачивается к девочке. Тоже превратилась в призрак.
Тонкие, как спицы, руки, тоненький носик, растопыренные уши.
Похожие на материнские, карие глаза смотрят на отца.
- Когда мы поедем домой?
- Скоро. А ты что, скучаешь?
- Да. Даду и бабу[119] хочу видеть. И здесь нет детей, чтобы играть.
- Скоро поедем. Дай-ка, я сделаю тебе куклу.
Размотав сделанную девочкой куклу, подправив ножом две палочки, сложив их крест-накрест - одну для туловища, а другую для рук, Алибек из белого лоскутика смотал голову. Потом он надел на куклу платьице и нарисовал чернилами на лице глаза, рот и нос. Девочка взяла куклу из рук отца и внимательно осмотрела. Глазенки радостно заулыбались. Она положила ее в люльку и стала перетягивать ее лоскутами.
"Хоть бы мальчик один был", - уже в который раз подумал Алибек. Его иногда мучило, что умрет без наследника. Но через минуту мысли его понеслись в другую сторону. Вспомнился последний разговор с матерью, когда он перед болезнью ездил к родителям в Лема-Арц. И без того малорослая мать их, тоскуя по сыновьям, согнулась в дугу. Когда Алибек выходил, чтобы ехать, она вдруг бросилась ему на грудь и зарыдала.
Голос матери все время звучит в ушах Алибека. Непрестанно горят руки, на которые падали горячие слезы. Алибек хорошо знает, что близки последние часы судьбы. Завтра, послезавтра... Однако Алибек не раскаивается. И не боится нисколько. Кому-то надо гореть, чтобы дать свет другим. И борьбу нельзя прекращать, если не хочешь жить рабом.
Зезагаз занята стиркой одежды Алибека в большой деревянной ванне. От вскипяченной и теперь положенной в ванну одежды валит густой пар. Челку, вывалившуюся из-под платка, пот прилепил ко лбу. Алибек украдкой наблюдает за женой. У глаз и губ появились морщинки. В висках несколько седых волос. Алибек снова возвращается к прежним мыслям.
"...Дагестан поднялся дней десять назад. Когда с чеченцами все покончено. Если бы начали вместе, можно было бы на что-то надеяться. Теперь поздно. Для подавления нашего восстания привели войска оттуда, теперь для их усмирения пошлют войска отсюда".
Алибека оторвал от размышлений Кори, вошедший с промокшим до нитки Оздамиром.
- Ох, Оздамир? Ты что это в такой дождь?
- Не от нечего делать. - Он снял свою мохнатую папаху, повернулся к двери и отряхнул. - Разве от нечего делать выйдешь в такой день.
Он поискал глазами табуретку, сел на нее.
- Говори быстрее. Ты не для малого дела пожаловал, - поторопил его Алибек, оставив всякие церемонии.
Оздамир рассказал, как они прошлой ночью поймали Тохтархана и Хайруллу.
- По словам Тохтархана, вернулся с войны Хоту Мамаев.
Три-четыре дня назад Гати-хаджи и Хайрулла ездили к нему в Шали. Похоже, что они тайно затевают что-то против нас, - закончил Оздамир свой рассказ.
В комнате воцарилась тишина.
- Что нам делать с Хайруллой? - спросил Оздамир наконец.
- Быстрее возвращайся в Чеччелхи. Скажи Косуму и Нурхаджи, пусть собирают наших людей. Я приеду следом за тобой.
ГЛАВА XIII
Добро потеряешь - немного потеряешь!
Честь потеряешь - много потеряешь!
Мужество потеряешь - все потеряешь,
Лучше бы тогда совсем не родиться.
Поднятый сообщениями Оздамира с постели, Алибек против воли Кори заторопился в Чеччелхи.
- Ты же не здоров, Алибек, лежи, - укорял его друг. - Косум с товарищами сам там управится. Если есть необходимость, пойдем мы с Кайсаром.
- Нет, Кори, момент острый, - настаивал Алибек. - Этого подлеца Хоту не зря вернули с войны, выделив из офицеров плоскостных аулов. Ведь инарла не глупый. Сумел выбрать легавого.
В последние годы своего имамства Шамиль приблизил к себе Хоту, сына Момы из Гендергеноя. Этот бедный, оборванный воин обратил на себя внимание имама своей смелостью, жестокостью и коварством. Хота проявлял большую активность при подавлении аулов Ичкерии, выступавших против имама. Шамиль сделал его младшим наибом и поставил во главе небольшого карательного отряда. Года через два-три Чечня пала. Не успел имам покинуть этот край, как Хота пошел к командованию царских войск и изъявил готовность усердно служить ему. Царским генералам тоже нужны были такие люди. Коварные, жестокие люди, чтобы их руками подавлять сопротивление этого народа, укреплять здесь свою власть. Хота Мамаев сдержал свое слово. Он беспощадно истреблял прежних своих врагов и врагов нынешней власти. Власть не оставила его заслуги без внимания. Ему дали полтораста десятин лучшей земли и чин офицера. Вот этого самого Хоту, сына Момы, и отозвал генерал Свистунов с турецкого фронта.
В полдень, когда Алибек со своим маленьким отрядом поднялся на хребет между Даттахом и Чеччелхи, они увидели внизу клубы дыма и людей, носившихся по улицам верхом и пешими. Спускаясь с хребта, они встретили всадников, скачущих со стороны Ножай-юрта. Алибек с первого взгляда узнал черного, как ворон, огромного мерина Акты. В центре кавалькады ехал на коне с опущенной головой хорошо знакомый Алибеку гатиюртовский мулла Товсолта-хаджи.
Отряд остановился, пока подъезжала группа всадников. Всегда грозный, мрачный Акта грубовато поздоровался.
- Куда это вы? - удивился Алибек.
- К тебе направлялись.
- Но я же не вызывал вас. Не войско ли пришло в Гати-юрт?
- Войску там делать нечего, пока есть там вот такие собаки,
- зло посмотрел тот на Товсолта-хаджи.
- Что случилось?
- Этот мулла мне все печенки проел. Постоянно настраивает людей против нас. На днях в мечети устроил проповедь, в которой клеймил нас, произносил хвалу царю, генералам, хакимам, властям, молил Бога, чтобы он их миловал, а нас карал. Потом, когда пришли войска из Хасав-юрта, подлизывался им. И еще он с Хортой показывал, какие дома жечь. Я хотел было повесить его своими руками, но Булат запретил. Говорит, что этого нельзя делать без твоего разрешения.
- А Хорту вы не взяли?
- Сбежал, собака. Не знаю, откуда узнал о моем замысле. Навострит свое свиное рыло против ветра и чует по нюху, как борзая.
- Хорошо. Поедем в аул, там разберем его дело.
Другие аулы построены по долине речек и на более ровных местах. А этот - Чеччелхи - лежал в яме, прилепившись к склону. Кроме одной восточной стороны, повернутой в сторону Симсира, остальные три закрывала гора, заросшая лесом.
Дома в Чеччелхи раскиданы по оврагам и пригоркам без каких-либо определенных улиц. Увидев большую толпу людей вокруг маленькой мечети с низким минаретом в центре аула на пригорке, на довольно ровном участке, Алибек направился со своим отрядом туда.
Чем ближе подъезжали они к толпе, тем громче слышался шум голосов. Голос Нурхаджи приглушал остальные голоса. Всегда спокойный, мягкий голос его становился зычным, грозным, когда он сердился, словно прорывалась какая-то невидимая плотина. Возвышающийся над толпой Нурхаджи замолчал, заметив Алибека. Но остальные, не видевшие гостей, продолжали кричать:
- Расстрелять его, свинью!
- Повесить!
- Не возбуждайте ссору, эй, люди!
- Разве так вот просто убивают человека?
- Нельзя вешать! Это не по обычаям вайнахов.
- Какой он человек, сущий шакал!
- Каким он ни был, он все-таки мулла!
Въехав на коне в толпу, Алибек увидел муллу Хайруллу, который стоял, словно истукан, бросая взгляды туда, где раздавались крики. Обычно его румяные щеки теперь были бледны, как у мертвеца. Бесследно исчезла в его кошачьих глазах обычная заносчивость. Не была и в помине присущая ему самодовольная и презрительная улыбка. Засохшие, бескровные губы мелко дрожали.
Алибек поднял правую руку с плетью. Люди умолкли.
- О чем вы спорите, люди?
- Нурхаджи и его дружки хотят убить этого Хайруллу!
- А виновен ли Хайрулла?
- Не знаем. Говорят, что виновен.
- Вы что хотите?