Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 104)
Недавно по приезду генерала Свистунова в Грозный, был устроен банкет, на котором он рассказал, в чем он видит причины этого восстания.
Я приведу здесь полностью слова генерала, чтобы ниже можно было бы сопоставить их с моим мнением и попытаться определить истину.
- Да, господа, люди, привыкшие судить поверхностно, объясняют частые выступления этих чеченцев против власти по-разному, - начал генерал, - отвечают на этот вопрос следующим образом.
Злоупотребления, прижимки мелких чиновников - говорят одни; религиозный фанатизм - говорят другие. Но допустить первое, как мы видим, нет оснований, ибо бывший здесь начальник области граф Лорис-Меликов, можно сказать, положил душу свою в подбор честного, способного состава служащих. При нем каждый из выдающихся своими качествами участковых приставов знал, что ему прямая дорога в начальники округа, а оттуда - в полковые командиры. Окружные начальники получали хорошие оклады, им жаловали земли, иногда довольно крупные единовременные пособия и даже пожизненные пенсии на службе. Однако как бы честной не была здешняя администрация, начиная от приставов и кончая начальником области, как бы она не стремилась улучшить жизнь горцев, в течение восемнадцатилетнего периода со времени окончания войны, чеченцы неоднократно проявляли непокорность и враждебность к нашей власти, что несколько раз вылилось в открытое восстание. Вспышки, правда, всякий раз были лишь частные, но, тем не менее, их подавление не обошлось без участия войск. Значит, не в прижимках, не в злоупотреблениях ближайшей к народу администрации заключалось недовольство чеченцев. Может, его порождали экономические условия? Вовсе нет. Безусловно, мы отняли у них половину самых плодородных земель, загнали их в горы. Но недостаток земли не очень сильно сказывался на благосостоянии горцев, благодаря их трудолюбию, в особенности бережливости, трезвости и прочности семейного союза. И все же, не без видимых на то причин чеченцы проявляют к нам нерасположение и недовольство. Вернее сказать, эту враждебность они проявляют не к русским, а собственно к русской власти. Источники ее лежали глубже, в основном направлении внутренней нашей политики по отношению к горцам, мало зависящей притом от лиц, стоящих во главе управления, а определяющей ранее, оставленной, так сказать, в наследие от тех, при ком совершалось покорение этого края. Военные и гражданские деятели тех лет отнюдь не думали о послевоенном устройстве в крае, а преследовали только лишь тактические и стратегические цели.
- Известно, что в долголетней борьбе с нами Шамиль преимущественно опирался на чеченцев. Вслед за падением Чечни, не более как через шестнадцать месяцев, должен был сдаться и он сам в Гунибе. Чечня в период нашей долголетней борьбы с горцами на Восточном Кавказе представила для нас наибольшие затруднения, потребовала наибольших жертв и усилий. Сюда мы направляли наши лучшие войска и искусных, талантливых военачальников. Чеченское племя, самое многочисленное из горских племен Терской области, вместе с тем искони считалось более других отважным и предприимчивым. И если бы в начале нынешнего века нашелся цемент, способный сплотить его сынов в одно политическое тело, вероятно, страна эта надолго отстояла бы свою самостоятельность. В целях окончательного покорения этого края в последние десять лет войны наше командование, не выгоняя из края туземцев, только все более теснило их к горам, постепенно врезаясь казачьими поселениями в горские земли: сначала по верхнему течению Терека, потом по Сунже и Ассе. Результатом этого и были, во-первых, чересполосность русских и горских поселений; во-вторых, глубоко залегшая враждебность горца к казаку, как к пришельцу, отнявшему у него землю, да еще и оставляющему часть этой земли лежать втуне, невозделанной.
- Поземельные отношения, этот краеугольный камень здания, возводимого на почве покоренной страны, в частях Кавказского края, постепенно подпадавших нашей власти, устраивались различно. В Кубанской области узел был рассечен беспощадно, но и бесповоротно, полным изгнанием за море туземцев, обитавших в горах. В Дагестане, наоборот, мы заняли на обширной территории лишь несколько отдельных точек под штаб-квартиры войск, оставив неприкосновенным пользование горцев той землею, на которой жили они до пришествия нашей власти.
- Подчинение нашей власти Чечни в 1859 году имело характер не столько покорения или низложения, сколько добровольного принесения населением покорности, т.е. обещания сидеть смирно и повиноваться поставленным от нашего правительства властям. Причем мы со своей стороны обязались оставить неприкосновенными их религию, права и обычаи, ношение оружия; обязались никогда не облагать их податями и повинностями денежными, как и натуральными, в особенности никогда не привлекать к отбыванию повинности военной. В каких именно выражениях и при какой обстановке даны были эти обязательства бывшим наместникам князем Барятинским нам установить не удалось; но достоверно то, что в таком именно смысле были поняты чеченцами предложенные им условия и что составленные ими об этом записки хранились в нескольких их мечетях.
- Очевидно, однако, что в таком положении не могли оставаться области, вошедшие в состав империи в качестве нераздельных ее частей. При предоставлении Чечне автономии то же самое могли потребовать и другие. Поэтому, когда наша позиция укрепилась здесь прочно, граф Евдокимов начал вводить наши порядки, и в 1860 году восстала Ичкерия.
- Назначенный после начальником области граф Лорис-Меликов, политик со здравым умом, решил этот вопрос другими путями. Это он один из инициаторов и главных исполнителей выселения пяти тысяч чеченских семейств в Турцию. Ему удалось через своих агентов, туземных офицеров и духовенство, повлиять на народ, чтобы он подчинился, согласился отказаться от некоторых прав. Из опасения, чтобы через несговорчивость не потерять все, чеченцы шли на уступки по кажущимся им незначительным пунктам и в то же время вели решительную борьбу в защиту этого мирного договора. Если раз нарушена клятва, говорили они, то за отобранием малого могут отнять и другое, гораздо большее и наконец все. Таким образом, чеченцам жилось под нашим управлением очень недурно, особенно по сравнению с последними годами владычества Шамиля, когда требовались от населения тяжкие жертвы и в неравной борьбе истощились силы. Благосостояние их быстро развивалось, религия уважалась вполне, притеснений и прижимок, в частности, они не терпели.
В общем, теряли одно право за другим и из опасения потерять еще больше, утратить, наконец, все, что было для них особенно священно, продолжали почти из года в год волноваться, помышлять о лучшем обеспечении своих прав, относясь к нам в душе с недоверием, а потому, весьма естественно, и с неприязнью. Если говорить о религиозном фанатизме, даже в самый критический момент данного восстания, мы не видели этого элемента. Кто же религиозный фанатик? Фанатизм вообще, как высшая степень экзальтации какой-либо идеи, тем более фанатизм религиозный, предполагает полное преобладание этой идеи над всем психическим существом человека; не только безраздельное господство ее над мыслями и желаниями, но и безусловное подчинение ей всех действий. Потому фанатик религиозной идеи, во-первых, готов во имя этой идеи на всякое, хотя бы на самое опасное подвижничество, на всевозможные жертвы, не исключая принесения на алтарь самой жизни; во-вторых, неизбежно нетерпелив ко всякому иному воззрению, которое он, при незыблемом убеждении в правоте исключительно своих верований, не может не признавать греховным, нечистым.
- Между тем, за все время мятежа, даже предводители и вожди, в которых скорее всего можно было бы предполагать фанатизм, жизнь свою очень берегли, на явную погибель во имя идеи не шли, от опасности по мере возможности уклонялись. Единицами могли насчитываться фанатики вроде Кунты и ему подобных. Но в общем фанатизма не было. Однако религиозность не порождает к нам, христианам, неприязни и враждебности. Эта неприязнь, которую они питают к нам - порождение долголетней войны, проявленной нами жестокости при их усмирении. Добавьте ко всему этому вводимые нами наши порядки, которые чужды их психологии, обычаям и традициям.
- Понятно, что при такой неприязни они готовы были искать опоры во всем, что только может оправдывать враждебное чувство. Опору эту чеченцы находят, между прочим, в Коране, дающим в некоторых своих частях основание для борьбы с неверными. Таким образом, не столько учение Корана создавало злобу к нам мусульманина, сколько развившаяся из других источников злоба стремилась подкрепить и оправдать себя религиозным учением. При этом чеченец отнюдь не философ, не созерцатель, не мистик; он позитивист и практик по преимуществу. Потому особенно охотно ищет он в Коране указания на греховность подчинения гяуру, когда бороться с гяуром становится не под силу; за возбуждением же против неверных обращается к религии тогда, когда, по известным данным обстановки, находит основание ожидать от противодействия властям каких-либо практических выгод.