Абузар Айдамиров – Буря (страница 99)

Спокойный в начале голос Зелимхана понемногу твердел, как сталь, суровые глаза метали молнии.

- Это и есть несправедливость, жестокость властей, оскорбление ими наших чувств. Это и есть, Али, то, что отталкивает от них людей, то, что и меня вывело из дома. Власть не уважает обычаи наших отцов. Берет в свои руки то, что мы спокойно уладили бы между собой, и, вместо примирения, распаляет, углубляет вражду. Кого власть ставит во главе аулов? Она не допускает туда умных и справедливых людей. Выбирает людей богатых, из крупных тейпов, готовых, не взирая ни на что, сделать все, что она потребует. Именно таковы все старшины, кадии и муллы. Их помощники тоже из сытых. Все они давно уже продались власти. И именно потому, что они на ее стороне, а нам враги, власть и посадила их на эти должности. Все они заодно! Конфликт между нами и нашими сватьями не зашел бы так далеко, если бы в него не вмешались старшины нашего аула и Махкетов. Вражда между нами возникла из-за их тайных интрижек. Обе стороны потеряли убитыми по одному человеку. Мстить далее друг другу было не за что. Оставалось только в знак примирения пожать друг другу руки. Но в конфликт грубо влезла власть. В лице нашего старшины и пристава Чорни. Старшина донес приставу, и он вызвал нас в Ведено. Пять человек. Отца, меня, моих двоюродных братьев Элимху и Израила, друга Солтамурда Ушурму. Мы явились туда. Без оружия, даже не подозревая, что по отношению к нам может быть совершено коварство, предательство. Уверенные, что конфликт уже улажен, лишь бы туда не вмешалась власть. За стенами крепости, среди солдат, Чорни осмелел. Приказав связать мои руки и ноги, он дал мне пощечину... Оттуда нас перевезли в Грозный, приговорили на суде к различным срокам и отправили в Сибирь. Почему? Потому что на взятую нами в свой дом невесту махкетинский старшина хотел женить своего сына. Потому что он оказался другом старшины нашего аула. Потому что все они оказались хакимами этой власти, ее сообщниками, моими врагами, врагами таких, как я. Двести рублей, вырученные от продажи нашего имущества и уплаченные адвокату, пропали, словно брошенные в воду. Наше небогатое хозяйство, лишенное мужских рук, развалилось. Умер мой дед, не выдержав оскорбления полконака и обрушившегося на нас горя. Покатав по Сибири, нас опять вернули в Грозный, на повторный суд. Но Чорни снова влез в это дело. Он знал, что его ждет, если меня освободят. Прежний приговор оставили в силе. Израил умер в тюрьме. Я сбежал. И сделал это не из боязни оказаться в Сибири. И не из страха смерти. Я никак не мог забыть пощечину Чорни. Я не мог забыть, что Добровольский дернул моего деда за седую бороду и обругал его. Не выходил из головы Махкетинский старшина, женивший своего сына на отнятой у нас девушке. Поэтому я и бежал. Не мог я забыть и Веденскую крепость, это скопище проституток и свиней. Поэтому я и бежал. Чтобы сотворить справедливую месть. Отомстить врагам народа. Чтобы бороться с ними до конца своих дней, чтобы безжалостно уничтожать их.

- Но власть через свои газеты говорит совсем другое. Она утверждает, что ты борешься не во имя свободы своего народа, а просто выступаешь против русских, их власти. Она преподносит тебя грабителем, убийцей и коварным человеком. Люди, не знающие тебя, верят этому, особенно представители других народов.

Лицо Зелимхана резко помрачнело. Абрек на некоторое время затих, опустив голову на руку и уставившись на огонь. Его широкая грудь медленно поднималась и опускалась, словно кузнечные меха.

- Я знаю. Но все это неправда, - произнес он, глубоко вздохнул. - Меня тоже не радует такая жизнь. Ни минуты покоя. Я ем горячее и ложусь в теплую постель только изредка, когда оказываюсь в доме верного человека. Все остальное время провожу в лесах и горах, словно дикий зверь. Под открытым небом, летом и зимой, всегда. И не я один влачу такое существование. Но я не убийца. Я убиваю коварных псов, хакимов этой власти и их помощников, чьи руки и морды в чеченской крови. Ни одного человека я не убил предательски, из-за угла. Прежде чем наказать кого-нибудь из них, я заранее объявляю им свой приговор: если прекратишь злодеяния - ты свободен, если нет - я убью тебя. Предельно коротко и предельно ясно. Я безжалостно убиваю того, кто гонится за мной, даже не находясь на службе, пытаясь получить объявленный за мою голову выкуп. Я убиваю доносчиков и предателей. Я враждую не с русскими и не с христианами. Я не убивал ни одного мирного русского или христианина. Я воюю с царской властью, ее хакимами, их приспешниками, с теми, кто держит нас в угнетении. Будь они мусульмане, христиане или вообще безбожники. Будь они русские, чеченцы, грузины, аварцы или осетины. Будь они моим отцом, братом или сыном! Я воюю именно с ними. Грабежи! Да, я граблю тех, кто сосет кровь народа, нажил добро неправедным путем. Я опустошаю царские банки. Я увожу в плен богачей и беру с них выкуп. Но из всего, что приходит в мои руки, на свои личные нужды я не трачу ни копейки. Раздаю все обездоленным. И не только чеченцам, мусульманам, но и русским, и другим. Бедным, нищенствующим, которых жизнь бьет если не как нас, то почти как нас. А многих из тех грабежей, которых власть приписывает мне, я не совершал вовсе. Али, я не граблю путников, мирных людей. Только богачей, сосущих кровь народа. Граблю банки, кассы. Есть злодеи из русских, чеченцев и других народов, которые занимаются грабежами, называя себя Зелимханом или его товарищами. Многие из них действуют по указке и с ведома власти. Чтобы запятнать мое имя в глазах народа, чтобы народ не доверял мне, относился ко мне враждебно. Если в мои руки попадается кто-то из таких, я жестоко караю его. Отвожу его к ограбленному им, заставляю возвратить награбленное и на глазах пострадавшего избиваю. Но до всех этих подлецов у меня просто не доходят руки.

- С одной стороны ты, конечно же, прав, Зелимхан, - Али продвигался к своей цели. - Никто не может осудить тебя. Но от того, что ты будешь раздавать деньги, добытые тобой из банков и ограблением богачей, люди не обретут права и свободы, они не станут богаче. Ты не задумывался над этим, Зелимхан. От того, что ты будешь убивать царских хакимов, власть не падет. На место убитых назначают других, наиболее грязных и жестоких. Вдобавок, когда ты убиваешь одного хакима, власти в ответ убивают десять безвинных чеченцев и сотню ссылают в Сибирь. Сам не зная и не желая этого, ты приносишь людям горе. Власть, в конце концов, убьет тебя. Или в открытом бою, или же коварством, руками какого-нибудь предателя. За твою голову власти объявили 18000 рублей денег и триста десятин земли. Эти деньги взяты не из казны государства или карманов богачей. Их собрали с чеченских бедняков. И земля эта тоже народная. Ну ладно, появится после тебя еще один Зелимхан. И с ним, в конце концов, будет то же самое. Нет, этот путь не приведет нас к победе. Зелимхан печально засмеялся.

- Али, что взять с остальных, если и ты так говоришь? Царские войска уничтожали аулы еще со времен шейха Мансура, ссылали горцев в Сибирь, где они пропадали без вести. Разве все эти беды происходили по моей вине? Я ведь только сорок лет на этой земле. Что же мне делать? Или жить, терпя несправедливость и жестокость царя и его власти, согласившись с некоторыми муллами, которые утверждают, что всякий царь и всякая власть от Аллаха?

- Нет, Зелимхан, я не призываю к этому ни тебя, ни кого бы то ни было. Но от того, что ты будешь убивать хакимов, царская власть не падет. Чеченцы не смогли свергнуть ее даже за восемьдесят лет беспрерывной войны. Не смогли мы и остановить рвущихся на наши земли русских. Этого не удалось добиться ни одному народу, живущему в России. Сколько раз они поднимались, и в одиночку, и вместе с соседними народами. Но каждый раз власть купала эти народы в их собственной крови. Не смог свергнуть эту власть и огромный, многочисленный русский народ. Победить можно лишь в том случае, если объединятся все народы России - мусульмане и христиане - и поднимутся как один против царя и его власти. Ты сказал, что матерью всех наших бед и несчастий является существующая власть. Ты прав. Пока есть эта мать, ее детеныши - богачи, генералы, офицеры - будут плодиться и расти. Именно поэтому и бесполезен твой путь - путь уничтожения хакимов. Чтобы не рождались эти детеныши, которые и превращаются в хакимов, надо уничтожить мать, рожающую их, - царскую власть. Мы получим свободу лишь тогда, когда уничтожим ее и установим свою, народную власть, власть бедняков...

Хмурые тучи, застилавшие глаза Зелимхана, сверкающий в них огонь, исчезли без следа. Теперь в этих уставших глазах проглядывалась какая-то теплота. Мечта, счастье, на миг овладевшие им, осветили его лицо.

- Ты знаешь, где я впервые услышал это? В Сибири, от одного русского. Потом то же самое мне говорили двое солдат в Шатойской крепости. Один из них был врачом. Махсум. Оба они были удивительно хорошими людьми. Махсум исцелил двух моих товарищей, тайно посещая нас. И деньги не взял, сколько я ни просил его об этом.

- Они все еще в Шатое?

- Али, ее арестовали и сослали в Сибирь. А Махсума убрали из наших краев.