Абузар Айдамиров – Буря (страница 6)

С той целью Зелимхан, сыновья Хамзы Элимха, Израиль и друг Солтамурда Ушурма поехали в Эшалхоти. В возникшей там стычке от руки Шоипа погиб Ушурма. Смерть совершенно постороннего человека, вызвавшегося помочь им, должна была быть отмщена. В ответ был убит Элсан.

На этом все могло бы и закончиться, так как с обеих сторон было убито по одному человеку. Но харачойский старшина каким-то злым демоном крутился вокруг этого конфликта, все сильнее раздувая его. Он привел из Ведено пристава Чернова, который вызвал к себе семейство Гушмацы. Все, кроме Зелимхана, готовы были явиться к приставу. Зелимхан же был уверен, что, если они заявятся туда, их арестуют и посадят в тюрьму. Но, уступив уговорам аульчан, которые боялись репрессий со стороны властей и наивно полагали, что власть вынесет справедливое решение, тем более что обе стороны были как бы в расчете, он согласился идти к приставу. Гушмаца, Зелимхан, Эламха и Израил явились в Ведено.

Пристав Чернов обругал их матом, ударил в лицо Зелимхана и бросил всех в тюрьму.

Как только весть об этом дошла до Харачоя, старый Бахо засобирался в Ведено. Женщины уговаривали старика отказаться от этой затеи. Они говорили, что царские чиновники безжалостны, что они не допустят его к себе. Но Бахо не изменил своего решения. Чорний молод, думал он, слишком маленький хаким, ума мало, полконак же большой хаким, взрослый, умный человек, он выслушает его, сжалится над его детьми.

И Бахо поехал в Ведено к начальнику округа Добровольскому. Бахо рассказал подполковнику о том, что все это началось не по вине его сына и внуков, что, чья бы ни была вина, все уже уладилось само собой, так как с обеих сторон погибло по одному человеку и мстить друг другу не за что. Попросил, чтобы он проявил снисхождение и отпустил арестантов домой.

Добровольский был краток.

- Кто это? Что он говорит? - спросил он толмача. - Отец Гушмацы? Дед Зелимхана? Просит сжалиться над ними? Старый дурак! Козел паршивый!

Подполковник встал, потянулся через стол, и, схватив длинную седую бороду старца, тряхнул его голову.

Старый Бахо, в молодые годы не покорившийся суровому Шамилю, восемнадцать лет, как матерый волк, рыскавший по горам и лесам, сегодня был бессилен. Его изборожденное морщинами лицо покраснело, потом почернело и в конце побелело. Старец попытался хоть что-то сделать, но не смог поднять вдруг потяжелевшие худые тонкие руки. Полуслепые глаза наполнились слезами. Все тело старца дрожало от бессильной ярости. Волоча ноги, он медленно вышел из канцелярии большого хакима.

Через полгода в Харачой пришло известие о том, что арестантов переводят в Грозный. Бахо собрался поехать с женщинами в Ведено, чтобы в последний раз взглянуть на сына и внуков. Взбираясь на арбу, старик зацепился за что-то ногой и упал. От этого падения Бахо скончался...

Суд состоялся в Грозном. Вернее, пародия на суд. Шоип поклялся на Коране в том, что он не убивал Ушурму, что тот сам напоролся на его кинжал. А пристав Чернов поклялся на Евангелии в том, что Элсан перед смертью назвал ему имена этих четырех человек, и что, по словам умирающего, именно они нанесли ему раны. Суд вынес решение об освобождении Гушмацы, Зелимхана и Израила, а Элимхана приговорил к ссылке в Сибирь. Чернов воспротивился этому решению. Он стал кричать, что если Зелимхана оставят на свободе, в Веденском округе не будет спокойствия. Председатель суда и старейшины, не утруждая себя удалением в совещательную комнату, просто перекинувшись вместо этого парой слов, тут же изменили приговор, вынесенный ими же самими несколько минут назад, и объявили всем четырем подсудимым по три с половиной года. Двести рублей, уплаченные адвокату, пропали, словно брошенные в реку. Гушмацу, учитывая его старость, освободили от каторги и увезли во Владикавказ. Зелимхана, Элимху и Израила отправили сначала в Ростов, оттуда в Харьков и через Оренбург в Илецкую Защиту.

Через некоторое время осужденных привезли обратно в Грозный - шариатский суд запросил к себе их дело. Еще до суда в тюрьме умер Израил. Зелимхан знал, что и от шариатского суда не стоит ждать справедливого решения. Знал, что их опять отправят в Сибирь. Шариатский суд тоже был приучен к взяткам и с потрохами продался власть имущим. Проковыряв с помощью арестантов лаз в тюремной стене, Зелимхан совершил ночью побег. Гушмаца не захотел уйти, посчитав, что он слишком стар для абреческой жизни. Не желая оставлять его одного, не последовал за Зелимханом и Элимха. В ту ночь вместе с Зелимханом ушли из тюрьмы еще трое арестантов: Саратиев Муса, Дики из Шали и Бийсолта из Шаами-юрта. Они стали абреками. Но трое друзей Зелимхана прожили недолго. Дики в скором времени задержали, его приговорили к двадцати годам и сослали в Сибирь. Мусу и Бийсолту настигли кровники.

Еще в тюрьме Зелимхан поклялся, что, как только выйдет на свободу, в первую очередь выполнит следующие три задачи.

После ареста мужчин семейства Гушмацы осмелевший махкетинский старшина против воли девушки и с согласия ее родителей женил на Зезаг своего сына. Первая задача заключалась в том, чтобы отбить ее у них и привести в дом брата Солтамурда. Именно так он и сделал на второй же день после побега. Староста и его родственники не решились воспротивиться Зелимхану. Они не захотели кровной вражды из-за женщины. Хотя Зезаг и провела в их доме несколько месяцев, она не допустила к себе мужа. Зелимхан вручил ее брату чистой и непорочной.

После этого он должен был отомстить за два оскорбления: Чернову за пощечину и Добровольскому за оскорбление деда. Их следовало пристрелить. Во всех бедах своей семьи он обвинял этих двоих. И русскую власть.

Он должен сначала убить Чернова и Добровольского, а после этого до конца своих дней мстить этой власти. После побега Зелимхана Чернов, опасаясь за свою жизнь, перевелся в Назрань. Перед этим он посадил в Веденскую тюрьму жену Зелимхана Беци с маленькой дочерью и продержал их там три месяца. Но все равно Чернов был не настолько далеко, а Добровольский все еще находился в Ведено. От Зелимхана и его метких пуль они не укроются ни на небе, ни под землей.

 По ущелью Хулхулау, по правой стороне реки, кружась, огибая ее каменные берега, поднимается дорога на Ведено. Она проложена много лет назад к приезду сюда брата царя, наместника Кавказа. Из России приехали инженеры, а насильно согнанные жители ичкерийских аулов дни и ночи бесплатно трудились на строительстве дороги.

Над дорогой с обеих сторон нависают каменные скалы, склоны гор укрыты вековыми лесами. Дубы и чинары, липы и тополя. Выросшие на дикой свободе груши и яблони, мушмула и боярышник, другие плодоносные деревья. Ранней весной, во время цветения, леса эти становятся пестрыми. Красный, белый, желтый, синий, зеленый - всевозможные цвета бывают разбросаны по этому колышущемуся ковру.

На каждом шагу из каменных скал вытекают прозрачные родники. Там, у подножий гор, все они вливаются в Хулхулау. И сама река чиста и прозрачна. Настолько, что отливается черным цветом. Но когда в горах идут дожди, Хулхулау полнеет и набирает страшную силу. Вырывая с корнями старые деревья, волоча огромные валуны, она устремляется вниз с бешеной скоростью. Выйдя на равнину, река, словно уставший после скачки конь, замедляет ход и плавно ползет на запад.

В ущелье, там, где дорога огибает дугу, на каменном выступе сидят двое молодых людей. Отсюда они могут без помех наблюдать за дорогой. Перед ними на плоской каменной плите разложена скромная снедь: половина чурека, кусочек сыра, две красные луковицы, завернутая в кусочек тряпочки грубая соль и вода в маленькой глиняной чашке. По тому, как они жадно едят эту не слишком аппетитную еду, можно было понять, что молодые люди довольно долго стоят на своем посту. Но даже во время еды они ни на минуту не спускают глаз с дороги из Ведено. Если где-то вдалеке появлялась арба или тачанка, один из них немедленно приставлял к глазам бинокль.

Рядом на земле лежат карабины. Тела их обмотаны патронташами, перекрещивающимися на груди, за поясом торчат револьверы, по две бомбы и инкрустированные серебром кинжалы.

Хотя молодые люди ровесники, один из них кажется старше другого. Такое впечатление создают давно нестриженые волосы и борода. Одет он в чеченскую бурку поверх тужурки, голова укрыта пышной бараньей папахой, на ногах чувяки под сапогами из сыромятной кожи.

Второй чисто выбрит, а густые усы тщательно подправлены. На голове красуется невысокая каракулевая папаха коричневого цвета, вся остальная одежда европейского фасона. У первого чуть продолговатое лицо, большой орлиный нос с горбинкой, у второго же круглое белое лицо со здоровым румянцем и правильными чертами. Он настолько красив лицом и статен телом, что, переодевшись в женское платье, вполне мог бы сойти за молодую девицу. Первый разговорчив, второй же только изредка произносит короткие фразы и при этом густо краснеет.

Они оба из Больших Атагов. Второй, о котором мы говорили, Аюб Тамаев, самый испытанный соратник Зелимхана. Он хорошо говорит на русском языке, знает письмо и поэтому в основном выполняет при Зелимхане функции писаря. Аюб красив лицом и телом, отважен душой, скромен и вынослив.