Абузар Айдамиров – Буря (страница 13)

Кинув взгляд на каждую из улиц, расходящихся от мечети, он, словно заблудившийся путник, нашедший дорогу после долгого плутания, резко сорвался с места и зашагал по одной из них.

Пройдя шагов двести по улице под нависающими над ней голыми ветвями ореховых деревьев, путник остановился у двух чуртов[11]. Рядом не было могильных холмов. Чурты, стоящие друг возле друга, могли быть установлены в память о ком-то, кто пропал без вести в Турции или в Сибири. Путник долго стоял, прислонившись спиной к одному из них. Отсюда аул был виден как на ладони. Далеко внизу шумел быстрый Аксай. Недалеко прокричал петух, на его крик отозвался другой.

"Может быть в этом ауле, в одном из этих домов спят мои сыновья. И Айза... И внуки..." - подумал он.

Печальное лицо путника чуть посветлело, к уставшему телу вернулись силы.

Путник быстрым шагом прошел вверх по лощинке и остановился под старыми ореховыми деревьями. Когда он увидел старый, заброшенный двор без изгороди вокруг, радость, поселившаяся в его сердце, исчезла без следа. Внимательно глядя во все стороны, путник стал старательно искать что-то глазами. Его хаотичные движения напоминали беспорядочную беготню человека, охваченного безжалостным огнем.

Наконец, после долгой беготни из стороны в сторону, старик остановился на еле заметном холмике на западной оконечности сада. Этот холмик не мог быть ничем иным, кроме как останками стоявшего здесь когда-то жилища.

Стоя на холмике, путник беспомощным взором оглядывал окружающую его пустоту. Но он не находил того, чего искал, какого-нибудь маленького признака, который хоть как-то успокоил бы его израненную душу. Печально, словно в трауре по близким, смотрели на него старые ореховые деревья, искалеченные безразличными к их судьбе людьми. Развалины сакли, от которых остался всего лишь еле заметный холмик, и этот пустой, безжизненный сад без изгороди вокруг напоминали старое, заброшенное кладбище. Мертвый пейзаж, который созерцал путник, вызвал бы боль и слезы у самого бездушного человека.

Любой, взглянувший на путника в свете дня, увидел бы, как медленно белеет длинный красный шрам над его правой бровью; как известная ему одному мука, пожирающая душу, гасит огонь его глаз; как предательски подрагивает подбородок.

Путник поднял глаза к небу и воздел худые, испещренные синими венами руки.

- О, наш Всесильный, Милосердный Аллах! Одному Тебе известно, сколько бед и лишений, сколько горя я испытал со дня своего появления на этот свет. Я состарился, потерял последние силы, повергнут несчастиями... Неужели, о Аллах, ты собираешься испытать меня новыми жестокими ударами? О, наш Аллах, где же, где моя семья, которую я оставил здесь тридцать восемь лет назад? Ты видишь, о Аллах, видишь меня, оставшегося на старости лет без родных, без семьи, словно одинокое дерево на голом, безжизненном поле! Кому я нужен, кто меня приютит? О, если бы, если бы Ты наградил меня смертью в пламени войны, в котором я горел шестнадцать лет... Если бы призвал к себе в Турции, где я лег бы рядом с братом... Или наслал бы на меня смерть в холодной Сибири, где отдали Тебе свои души мои товарищи... Если ты уберег меня для новых испытаний, о, Всемогущий Аллах, прошу Тебя, подари мне смерть сейчас, в эту самую минуту...

Крик, который вырывался из его уст, постепенно перешел в шепот. Слезы, сочившиеся из выцветших глаз, вдруг потекли обильными ручьями, словно прорвав какую-то невидимую преграду. Казалось, что каждое его слово плавилось в горле и вырывалось наружу, сметая барьеры на своем пути обжигающей силой. Старец взывал. Криком, шепотом, взглядом. Но ответа не было. Старец затих, но не затихало бешеное биение сердца в старческой груди. Несчастный схватился за грудь - он почувствовал, что его истерзанное сердце раздувается от переполнивших его мук, что оно вот-вот разорвется на части.

Он чувствовал из собственной груди запах гари, словно там, в груди, все выгорело дотла. Он плакал, позабыв об окружающей действительности, забыв даже, что он все еще на этом свете, все еще продолжает дышать. Сейчас он был уже далеко, мысли унесли его в далекое детство. Перед глазами, затянутыми пеленой слез, один за другим, словно гигантские деревья в мутных волнах разбушевавшейся горной реки, нескончаемой вереницей проносились страшные и горькие дни его долгой, безрадостной жизни...

...Семьдесят три года назад, здесь, на месте этих руин, в низенькой лачуге с земляной крышей жила маленькая семья его отца Абубакара.

Но еще не родившемуся к тому времени Али не суждено было увидеть ни своего отца, ни лачугу, в которой он жил. По берегам Аксая в глубь Ичкерии поднимался генерал Розен, неся с собой черную смерть, предавая огню чеченские аулы. Его пушки в одночасье разрушили мирную жизнь гатиюртовцев. Али не слышал, как пушечные ядра уничтожали аул, как огромные языки огня пожирали бедные сакли; не слышал дикого рева обезумевшего скота, воя собак; не видел ручьев крови, текущих из-под валяющихся по всему аулу трупов. Он не знал ничего. В тот день он был в утробе матери, которая, вместе с другими женщинами и детьми, спасаясь от этого ада, убежала из аула к горному склону и укрылась в густой лесной чаще. Еще не родившийся Али не знал, что его отец и четырнадцатилетний брат Лема бились с врагом в горящем ауле, а мать, обнимая пятилетнего Арзу и двух дочерей, как и остальные женщины, с тревогой прислушивалась к грохоту боя.

Только через несколько лет он узнал, что его мать упала с диким криком, когда отступившие к склону горцы положили перед ней погибшего мужа и раненого сына. Что в результате преждевременных родов появился на свет он. Что его появление на свет, как у волчонка, произошло темной ночью в диком лесу. Все это он узнал позже. И вся его последующая жизнь на этой земле прошла, словно темная ночь.

По обеим сторонам холма, на котором сидит Али, еще два маленьких холмика. Один из них легко заметен и немного возвышается над землей, другой же почти сравнялся с ней. На этом месте построила тогда их семья саклю.

Через 14 лет защищая эту лачугу погиб Лема, заменивший им отца. Свидетелем всех ужасов, причиненных в тот день внезапно напавшими русскими войсками, стал и Али.

Этот день навсегда остался в его памяти. Был он и на кладбище, когда хоронили погибших в тот день односель-чан. Мертвых было так много, что не хватало мужчин, чтобы относить их к кладбищу. Оставшиеся в живых предавали земле убитых русскими отцов, матерей, сестер, братьев, сыновей, дочерей. На заросшей травой поляне, до сих пор пустовавшей, в один день выросли более ста могильных холмов...

Но это был не последний день жестокой войны. Одна из самых больших, самых сильных и самых жестоких стран, собрав все свои огромные силы, наступала на крошечную землю крошечного чеченского народа.

Маленький народ боролся за свою свободу. На место убитого отца становился сын, на место брата - брат. Место Лемы заняли Арзу и Али. Вся молодость Али прошла в боевых походах. В непрекращающихся боях, в постоянных набегах на русские части, без отдыха и горячей пищи. Они бились ожесточенно в этой дикой войне, не жалея ни своей крови, ни крови своих врагов. Эх, судьба. Как же они не хотели, чтобы в человека стреляли, чтобы человека резали сабли и кинжалы, чтобы плакали чьи-то матери и сестры! Но разве достаточно, если этого не хотят они? Им приходилось защищать от жестоких врагов свои семьи, аулы, родину, не жалея ни сил своих, ни жизней.

Они, чеченцы, тоже люди. Они тоже хотели жить свободно. Родители любили детей, дети - родителей; парни любили девушек, девушки - парней. Они любили свободную, мирную, счастливую жизнь и мечтали о ней. Хотя вокруг бесновалась война со всеми своими ужасами, посетила любовь и Али. В его молодом сердце властвовала их аульчанка Айза. Влюбленные мечтали о том дне, когда кончится война, когда они соединят свои судьбы и заживут счастливой жизнью, наслаждаясь любовью. Они мечтали запрячь пару волов и вспахать свою просеку, завести корову, соорудить маленькую саклю.

Но до исполнения этих желаний было далеко, конца войны не было видно.

...Принимая к себе Шамиля, чеченцы рассчитывали на то, что война скоро кончится, что, освободив Чечню от русских войск, они выгонят имама обратно в Дагестан и заживут прежней мирной и свободной жизнью. Но война продолжалась вот уже двадцать лет. С одной стороны - наибы Шамиля, с другой - царские генералы жестоко терзали народ. Последние десять лет войны проходили в постоянных стычках чеченцев с обеими этими сторонами. Но сопротивляться далее у народа не было сил. Когда царские войска занимали последний чеченский аул - Ведено, Али было двадцать семь лет. В этот день и намного ранее многие чеченские наибы отошли от Шамиля. Правда, и сам Шамиль бежал в Дагестан, бросив Чечню и чеченский народ, спасая свою жизнь. Один только беноец Байсангур не бросил имама. Вместе с Байсангуром в аварские горы ушел и небольшой отряд чеченцев. Среди них были Арзу, Али и Маккал.

В тот день, когда Шамиль сдался Барятинскому, когда чеченцы во главе с Байсангуром прорывали тройное кольцо, вражеская шашка ранила Али. Шрам от этой раны и остался у него на лбу.

Наконец-то закончилась эта длительная война, оставив за собой выжженные дотла аулы, тысячи и тысячи сирот, разлучив друг с другом родных и близких, запечатлев в памяти народной страшные картины жестокости и бесчеловечности. Обессилевшие люди, которых она гоняла с одного места на другое, начали восстанавливать разрушенные жилища. После нескольких лет ожидания соединили свои судьбы и Али с Айзой. Молодые без устали трудились, создавая свое гнездо. Построили маленькую хижину на том месте, где когда-то стояла сакля отца Али. Все богатство молодоженов состояло из небогатого набора деревянной и глиняной посуды, двух овчин и старой циновки, которыми был устлан пол. Два одеяла и одна подушка, набитые шерстью, ручная мельница и немного кукурузы в залатанном мешке. Но и другие гатиюртовцы тоже жили не богаче. О свадебных торжествах в честь молодоженов Али и Айзы никто и не мечтал, не удалось устроить даже обыкновен-ной вечеринки. И подарков тоже не было. Тихо, без лишнего шума совершили обряд венчания, только и всего, как будто и не было никаких обычаев и традиций.