Абузар Айдамиров – Буря (страница 12)

Оставив дома деньги, выплаченные ему богатыми аульчанами, он ушел на фронт, вооруженный их оружием и верхом на их коне. Через три месяца Солтха вернулся домой без одной руки. А сейчас на войну ушли сыновья Арсамирзы и Арзу, бедняков из Гати-юрта.

- Почему же они пошли на эту войну? - спросил Овхад.

- Люди говорили, что власть платит деньги тем, кто идет туда, - сказала Деши.

Овхад задумался. Ему вспомнилась прочитанная им в прошлом году статья Энгельса "Внешняя политика Германии". В ней автор подвергал критике немцев, которые последние 70 лет проливали кровь борющихся за свободу европейцев, превратившись в наемников и палачей на службе у царей и королей других государств. Все это Энгельс считал позором немецкого народа. А сегодня и чеченцы вступили на позорный путь. Сначала они пошли на русско-турецкую войну. Против турков-мусульман. Против тех самых турков, которые приютили 70 тысяч чеченцев - женщин, стариков и детей, изгнанных из родных краев русским царем и русскими войсками. Продавшись русскому царю, своему палачу, они стали наемниками, встав в один строй с русскими солдатами, убивавшими их отцов, матерей, братьев и сестер.

Овхад был против того, чтобы Асхаб шел на войну. Но Хорта и Асхад не послушались его. Раз дети богачей идут туда, говорили они, значит, и из нашей семьи должен кто-то идти. Асхад нужен дома - хозяйство, торговля, магазин - все на нем. К тому же, у него жена и ребенок. Овхад еще молод, учится, ему надо получить образование. Асхаб же был холост. Его и отправили на войну с турками. Асхаба убили жадность и жестокость Хорты и Асхада. Он принял смерть на чужбине, в чужом краю предан земле. Ради кого? Ради чего? Ради царя, врага его народа, ради славы России?

А сейчас чеченцы пошли и на русско-японскую войну тоже. Это неправая, несправедливая война с обеих сторон. Земля, из-за которой воюют эти страны, не принадлежит ни России, ни Японии. Там не живут ни русские, ни японцы. Это две голодные собаки, грызущиеся из-за кости. И на эту драку отправились чеченцы, чтобы помочь русской собаке, чтобы воевать и умирать за нее. Нищета отправила. Но они не должны были идти туда, даже если бы умирали с голоду. Чеченцам нет дела до ссор каких-то русских, турков, японцев и других, им незачем проливать там свою и чужую кровь. Ведь чеченцы - маленький, несчастный народ. Он достаточно претерпел, испытал лишения, горести и беды. Ему самому нужно оберегать себя от новых бед и несчастий. Нет на земле народа, который придет ему на помощь, пожалеет и посочувствует. Нет и не будет.

А Деши одолевали тяжелые мысли. Мысли, терзавшие ее двадцать семь лет. Она поведала их Овхаду.

- Люди рассказывают, что наш народ несколько веков воевал за свободу и справедливость. Сражались за это и мой отец, и дед, и его предки. Когда поднял восстание имам Алибек-Хаджи, мой отец не взялся за оружие только потому, что посчитал себя слишком старым для этого. Я глупая женщина, и чего-то, может быть, не понимаю, но скажи, до каких пор нам воевать и погибать? Неужели это наш вечный удел? Где же эти свобода и справедливость, в борьбе за которые полегли многие поколения наших мужчин? Нет их. И сколько ты ни смотри вперед, ничего хорошего не видно. Что сталось с нашими аульчанами, воевавшими за это? Погибли, не оставив после себя потомства. Арзу убит в Турции, его сын ушел на японскую войну и неизвестно, вернется ли живым. Али пропал в Сибири, один из его сыновей убит. Мачиг и его сын погибли в бою, их род пресекся. Отец Болата умер в Турции, Болат пропал в Сибири, Соипа тоже собираются отправить туда же. Таких можно перечислять и перечислять. Если их так много только в нашем маленьком Гати-юрте, то сколько же их в больших аулах и по Чечне в целом? А сколько вдов, сирот, стариков, калек, о которых некому позаботиться? Ведь это их мужей, отцов, сыновей и братьев казнили и сослали в Сибирь. А тысячи и сотни тысяч семей, оставшиеся без крова? Нам, матерям, война не нужна. Мы рожаем детей не для того, чтобы их убивали на войне. Мы рожаем их для жизни, чтобы плодился и развивался народ. Чтобы у нас была опора на старости лет. Зачем нам, женам и матерям, жить на этой земле, когда наши отцы, братья, мужья и сыновья убиты на поле боя? Разве мы сможем после этого защищать национальную свободу и ислам? Не нужны мне свобода и справедливость после смерти Болата и Соипа. И жизнь не нужна. Последние тридцать лет прошли более или менее спокойно, без войны и материнских слез. Но, позабыв испытанные ими до этого горести и лишения, терзавшие их беды и несчастья, чеченцы опять что-то затевают, рискуя навлечь на себя новые испытания. Этим летом взбунтовались некоторые ичкерийские аулы. Грозились свергнуть власть. Стянутые туда войска обстреляли эти аулы из пушек. Прошли аресты... Мы и не думаем успокоиться, взяться за ум. Везде кражи и грабежи. Даже в крошечном нашем ауле нет единства и согласия. Разбились на группы и враждуют между собой. Такие святые понятия, как честь, совесть, милосердие и богобоязненность, бесследно исчезли. В последнее время я все чаще думаю о том, что если наш народ не возьмется за ум, не вернется к вере, вряд ли его ждет достойная жизнь на земле и что-то хорошее в потустороннем мире.

Из журнала приказов начальника Чеченского округа полковника Беллика.

1857г., августа 29, № 18.

Я вижу, что некоторые деревни, нуждаясь в муллах, приглашают к себе для исполнения духовных треб таких людей, которые достойны более названия бродяг, нежели мулл, которые не только неграмотные и непонимающие свои обязанности, но они отличаются еще особенною бездарностью ума, а между тем, эти неспособные муллы вмешиваются в дела старшин по управлению деревнею.

1857г., сентября 13, № 21.

Между чеченцами считается пороком быть доказчиком преступления, тогда как в этом же народе не считаются предосудительными воровство и другие постыдные поступки. Из-за этого старинного и дикого своего обычая все еще продолжает поощрять воровство, а упрекать доказчика. Объявляю народу, что ни в одном благоустроенном государстве не существует такого дикого обычая, какой теперь у нас. Человек, посягнувший на чужую собственность, делается порочный, и он терпит за то тяжкое наказание и никуда уже в обществе не принимается. Доказчик же, за открытие какого-либо преступления, пользуется данью уважения. Я желал бы, чтобы и чеченцы перестали держаться вредного для самих себя обычая поощрять воровство, упрекать доказчика и по возможности перенимали бы законы общественной жизни от народов благоустроенных государств.

1858 г., февраля 25, № 13.

 Внушите народу, что пора злодейства минула, надо жить честным трудом, который благословляет Бог, а воровство и всякие другие пороки наказывает.

Чеченцы! Вы одарены хорошим здоровьем и умом, земля у вас богата, нужен только ваш труд, и вы будете богаты и счастливы!

Наибы, старшины и старики! Я к вам обращаюсь со своей просьбой. Вы есть люди уважаемые народом, ваша есть обязанность понять и внушить народу желание Царя. Учите народ всему тому, чего желает от них Царь, то есть, чтобы они не воровали, жили бы мирно, не ссорились между собой и трудились для самих себя.

Есть еще порок между чеченцами, самый вредный для народа, - это есть муллы, толкующие вам о непременной ненависти вашей к нам.

1859 г., января 14, № 6.

 Куларцы! Я знаю, что между вами есть два человека, которые считаются вами людьми учеными, потому что они больше всех и громче всех говорят. Но вы разберите этих людей хорошо и увидите, что они есть люди глупые и вредные для вас тем, что толкуют не повиноваться приказаниям начальства.

1860 г., января 7, № 1.

До сведения моего дошло, что народ изъявляет неудовольствие за телесное наказание, употребляемое мною над ворами. А как воры никогда не могут оставаться безнаказанными, то я приказываю наибам собрать народ и спросить его: согласен ли он будет, взамен телесного наказания, употребляемого над ворами, ссылать их навсегда в Сибирь? И что скажет народ на это - мне донести.

 ГЛАВА IV НОЧНОЙ ГОСТЬ

Ночь. Дорога привела меня к аулу. В приоткрытой двери вижу свет. Я стою, прислушиваясь к гулу, Я его не слышал много лет.

М. Мамакаев

В холодную зимнюю ночь 1905 года в Гати-юрт вступил одинокий путник.

Высоко в небе ярко светила луна. Множество звезд, будто разбросанных по небу чьей-то рукой, освещали покрытую снежным покрывалом землю.

Путник, шедший по пустынной улице в столь поздний час, с трудом переставлял ноги. Казалось, большие, поношенные, латаные валенки на ногах вот-вот свалят его с ног. Звуки его шагов, грубая палка, на которую он опирался, скрипящий под ногами снег и частый сухой кашель потревожили собак во дворах по обе стороны улицы. Но, не желая покидать уютные углы, где они укрылись на ночь, они, лениво полаяв, тут же затихали.

На перекрестках путник останавливался, распрямлял сгорбленную спину и некоторое время стоял, оглядываясь по сторонам. Потом тяжело вздыхал, поправлял на плечах лямки висящего за спиной холщового мешка и медленно продолжал путь. Чем ближе он подходил к центру аула, тем медленнее становились его шаги и чаще остановки.

При виде мечети сердце его часто забилось, словно у пойманного в силки воробья. Мечеть, аккуратно выложенную из ровно отесанного чьей-то умелой рукой кам-ня, и устремленный высоко в небо минарет он искал глазами еще при подходе к аулу. Но слабое зрение не позволило увидеть их издалека.