Абраам Ману – Пропавший Пианист (страница 32)

Судья, наблюдая всё это, едва не сделал шаг вперёд ему на мгновение показалось, будто письмо отдают ему. Но не прошло и минуты, как юноша, не проронив ни слова, вернул письмо барону, снова склонился и так же тихо, как и появился, вышел из комнаты.

Он заставил себя дышать ровно. Его пальцы, дрожавшие только что, теперь спокойно сжимали бокал. Взгляд, до этого затуманенный ужасом, прояснился и приобрёл прежнюю проницательность.

Барон слегка приподнял бровь, внимательно изучая судью, словно только теперь понял, какая дешёвая постановка разыгрывается перед ним.

– Я вас поздравляю, судья, – тихо сказал он, медленно поднимая взгляд, в котором вновь замерзло всё живое, – признаю… вам удалось меня удивить.

Судья остался неподвижен, но в его глазах мелькнул страх.

Он понял: он пробудил в этом человеке не раскаяние…

– Удивить? – переспросил судья, и в мыслях его пронеслось: Кто он, этот человек? Человек ли?.. Или сам дьявол в человеческом обличье?..

Одним этим словом барон был навсегда уничтожен в глазах судьи ещё до того, как над ним окончательно восторжествует закон.

Судья замолчал. Они лишь обменялись взглядами. Даже его многолетний опыт психологического наблюдения за преступниками не смог поколебать ледяную выдержку этого человека. Ни разу барон не опустил глаз. Ни разу.

– Ещё несколько минут назад вы были неузнаваемы, – произнёс судья, пристально вглядываясь в него. – Опустошены. Выглядели… весьма незавидно. А теперь…

– А чего же вы ожидали, судья? – холодно перебил его барон, не отводя взгляда. – Неужели вы действительно думали, что я буду убиваться горем из-за одного ничтожного, слабого существа, с которым, к моему величайшему несчастью, меня связывали кровные узы?

– Как вы можете говорить такое?! – ужаснулся судья. – Боунсалидэ… у вас нет сердца!

– Сердце?

Барон рассмеялся. Смех его прозвучал резко, жестоко, почти нечеловечески как выстрел. Смех, призванный изгнать, заглушить, выжечь изнутри всё то, что ещё теплилось в нём после прочтения письма… особенно последних строк. Он хотел подавить в себе любые чувства те, что могли бы вызвать жалость. А для человека вроде него позволить себе жалость было равносильно смерти. Письмо брата пронзило последние остатки его души. Пронзило и оставило там огонь. Жгучий, разъедающий изнутри.

– Зачем мне сердце, судья? – спросил он, снова спокойно.

Судья не ответил. Только посмотрел на него взглядом полного разочарования.

– Вы думаете, у вас оно есть? – продолжил барон, с лёгкой усмешкой. – Да, несмотря на мои слова, вы всё равно молчите…

Он шагнул ближе. Голос его потемнел, стал почти шёпотом.

– Ответьте же. Или вы из тех, кто не привык говорить, но охотно подписывает смертные приговоры? Нет, ваше превосходительство… – губы его исказила усмешка. – У таких, как вы, судей, королевских прокуроров, слепо преданных будь то королю или неуемному принцу-регенту сердца быть не может! Когда вы читаете обвинительный акт, когда обрекаете человека на вечные муки вы ведь не чувствуете ничего, кроме чувства долга… не так ли?

– Хватит! – не выдержал судья. – Хватит, остановитесь!

– М.… – приподнял бровь барон, удивлённо. – Вы не любите правду?

Судья резко встал. Подошёл ближе. Теперь он стоял над бароном, глядя сверху вниз и это движение, это внезапное доминирование, заставило барона едва заметно содрогнуться.

– Послушайте… – голос судьи стал глубоким, жёстким. – Послушайте меня очень внимательно, Эрнэс. Ваши сравнения неуместны.

Барон Эрнэс Боунсалидэ… Имя, внушавшее ужас во всех кругах нашего государства. Но для меня… вы всегда были просто преступником.

Эти слова были как пощёчина. Барон вскочил с места, но судья не дал ему перебить себя:

– Вы кажетесь сильным. Вы внушаете страх. Вы играете роль.

Но, как никогда прежде, мне вас… жаль.

– Судья! – воскликнул барон.

Судья отвёл взгляд, но не потому, что стыдился. Нет. Он отвёл его в знак окончательного разочарования. И продолжил, тихо, почти печально:

– Не хотел бы показаться человеком, который обязан отвечать на все ваши вопросы… – продолжил судья, сдержанно, – но для вас… и только сегодня… я сделаю исключение.

С этими словами на его лице появилась едва заметная, но искренняя улыбка, которую он не постеснялся продемонстрировать.

– Моя должность и особенно время, в которое мы живём, обязывают меня быть строгим. Строгим, Эрнэс! – бодро повторил он. – Но не жестоким… и не бессердечным. И, да! Определённая грубость свойственна судьям и не без основания: дабы уловить таких, как вы.

Барон в этот момент испытал физическую боль, словно эти слова резали его изнутри. Он опустился обратно на стул, откинулся на спинку, вдохнул весь воздух из лёгких и замолчав на мгновение, с твёрдым убеждением произнёс:

– Хорошо… Вы полагаете, что титул и парик, что вы носите, судия, даруют вам право говорить со мной, как вам угодно? Неужели забыли, кто я? Неужели воображаете, будто я не вправе или не смогу потребовать от вас ответа? – произнёс барон, изменив интонацию голоса и на миг оледенив своим грозным взором лицо судии. – Но как в наших именах различие заключено лишь в одной букве и в её значении, так и в нашем споре различие столь же тонко и столь же весомо. Лично я, – продолжил барон, заметив изумлённое выражение лица судии и поспешив развить мысль, – вынужден был говорить с вами притчами, ибо иначе вы не постигли бы истины ни ныне, ни впредь. Потому сейчас я открою вам глаза, достопочтенный судия.

Судья приподнял брови.

– Послушайте, – сказал барон, и лицо его налилось жёлчью, как у других наливается кровью. – Если бы кто-то заставил умирать в муках, в пытках, в унизительной жестокости… вашего отца… или мать… или кого-то из тех близких, чья утрата вырывает сердце и оставляет в нём вечную пустоту и кровоточащую рану… Неужели и тогда бы вы так гордо говорили?