Абраам Ману – Пропавший Пианист (страница 33)

Ваш голос не содрогнулся бы от гнева, тоски… или, не дай бог, от ненависти? А?.. Судья?

Эрэнс не ответил. Он молча слушал, обдумывая сказанное.

– Ну же!.. – настаивал барон. – Вы не ответите?

И засмеялся – страшно, пронзительно, как может смеяться только тот, кто выстрадал всё до дна.

– Нет! – воскликнул он. – Конечно, вы не ответите. Вы желаете знать, к чему я стремлюсь? Против кого восстаю? Имею ли я участие в тех обвинениях, кои столь поспешно воздвигнуты против меня? – произнёс барон, и голос его зазвучал, словно сталь, ударяющая о камень. – Но разве… Разве вы не понимаете, судия, что истина не открывается по вашему велению? Она являет себя лишь тем, кто дерзает взглянуть ей прямо в лицо. И если ныне вы ищете ответа, то знайте: мои стремления выше ваших догадок, мои противники сильнее ваших слов, а обвинения ваши лишь тень, что рассеивается при свете правды.

Боунсалидэ встал. Подошёл к окну, повернувшись спиной к судье.

– Ну что ж, скажите, судия: примете ли вы истину, какова бы она ни явилась? Вы это примете?

Судия погрузился в молчание. Но барон, уловив эту тягостную паузу, с холодной решимостью произнёс.

– Что ж, слушайте… Правда в том, – сказал он, глядя в серое стекло, – что я собираюсь взять в свои руки власть и правосудие. Во всём их объёме. Без остатка.

– Как?.. – сразу нахмурил брови судья, медленно поднимаясь. – Каким способом?

– М… – барон хищно усмехнулся. – Распад и разложение в любой группе начинается с её вершины. Как рыба гниёт с головы, так и государство гниёт с короны.

Он бросил на судью взгляд, от которого у того побледнело лицо.

Слова барона сковали Эрэнса. Он, словно сброшенный с высоты на бренную землю, с трудом сглотнул от сухости во рту и от страха.

– Вы хотите…

– Да, – резко перебил его барон и медленно пошёл к нему, с той страшной улыбкой на лице, которую носят не люди, а чудовища.

Судья обессилено опустился на стул, будто поражённый молнией.

– Мне жаль вас, Эрэнс. Но правда… она бывает больнее самой лжи.

– Это… это безумие! – воскликнул судья.

Барон рассмеялся.

– Безумие? – воскликнул он.

– Безумие – это когда некомпетентные стоят у власти, – перебил барон, – Когда монархи, не умеющие править, распоряжаются судьбами. Когда сброд, порождённый безумием, пишет законы и вершит историю. Вот оно настоящее безумие!

– Вы посмели… замышлять посягательство на жизнь?.. Это шутка?.. «Его жизнь бесценна!» – с отчаянием произнёс судья.

Барон, с присущей ему дерзостью, наклонился вперёд.

– Жизнь короля… и голубя… ценится одинаково, Эрэнс. Особенно если она гнилая и никчёмная. О, да, – произнёс барон, медленно, с холодной яростью, – я никогда не позволю, чтобы этот безрассудный, тщеславный выскочка… этот погружённый в собственное ничтожество, жалкий безумец стал королём и вновь обрёк жизни на гибель.

– Молчите, Боунсалидэ! – вскричал судья, голосом дрожащим. – Как вы смеете говорить такое… даже думать об этом преступление!

– Не разочаровывайте меня, Эрэнс, – сказал барон, не повышая голоса, – вы любите строить речи про солнце… Но как только солнце выходит и выжигает своими лучами грязь… вы прикрываете глаза ладонями, чтобы не видеть. Ваш принц… которому вы слепо верите… – продолжил он, – не правитель. Он лишь жалкий потомок великой династии.

Судья побледнел.

– Молчите, Боунсалидэ. Я… «Избавьте меня от этих гнусных слов!» —с трудом произнёс он.

– Нет, Эрэнс! – ответил барон с жаром. – Вы так жаждали правды. Так вот слушайте её!

– Не выходите за рамки дозволенного, барон! – повысил голос судья. – Умеет ли Георг править или нет не вам об этом судить!

– Почему же? – холодно спросил барон.

– Потому что для этого есть кабинет министров. Парламентарии. Лорд-Канцлер, в конце концов. Власть в их руках.

– И вы действительно так думаете, – прищурился барон.

– Все мои подозрения оправдались, Боунсалидэ! – с яростью воскликнул судья. – Вы прикрываетесь своим титулом, своими связями… но, в сущности, вы – зло.

Высшее проявление зла!