Абраам Ману – Пропавший Пианист (страница 31)

Причина: голодная смерть.

Год: 1809.

Регистр № 59.

Усопший: Моурелли Боунсалидэ, 45 лет.

Национальность: итальянец.

«Дэвидэ… Дэвидэ…» – имя эхом отзывалось в его сознании, будто произнесённое в пустой, полуразрушенной часовне.

Никто не откликался. Никто не слышал.

Только тишина гнетущая, мёртвая тишина, какая бывает лишь в траурных залах, за мгновение до того, как войдёт священник.

Барон сидел, не в силах пошевелиться. Письмо всё ещё горело в его руке, точно клеймо, выжженное прямо на коже.

«Моурелли… Мой брат… Моя кровь…» – его разум не принимал очевидного.

Тот, кто был для него опорой в безумном мире – исчез.

И исчез не просто, а с голодом в желудке и проклятием на устах.

Смерть брата. Самоубийство. Голодная смерть. Отчаяние, перешедшее в молчание.

И всё это – по его приказу. Его волей.

Он вытер лоб, как человек, только что вынырнувший из-под воды. Он чувствовал, будто невидимая рука вырвала из его груди половину сердца.

Смута, тоска и тревога, ранее чуждые этому человеку, теперь засели в его груди.

– Моурелли… погиб? – прошептал он про себя. – Но как… как это возможно?..

Судья, пристально следивший за выражением лица барона, произнёс с тихой ноткой сожаления:

– Вы, вероятно, задаётесь вопросом: как это письмо оказалось у нас, не так ли?

Но барон не ответил. Он сидел, словно поражённый молнией, окаменевший, мёртвый глазами, как будто душа покинула тело.

Судья, желая смягчить удар, налил вина в два бокала и подал один из них барону.

– Я понимаю вас, – сказал он мягко. – Но скажите, барон… вы действительно не знали о гибели вашего брата?

Он взглянул на человека, которого всегда боялись. На лицо, которое не выдавало ни капли эмоций, никогда. На холодного, бесстрастного Барона Боунсалидэ. А теперь – на пустую оболочку. На мужчину, застигнутого врасплох.

– Это… ложь… – прохрипел он, – фальшивка! Это подделка!

Но голос его прозвучал глухо, как удар в пустую бочку.

Судья промолчал. Он знал, что это не ложь. Бумаги были настоящими. И почерк – тоже.

Барон закрыл глаза.

Он видел – не строки. Он видел голодные глаза брата, его руки, дрожащие над пустой тарелкой.

Он слышал его голос, дрожащий, срывающийся на слёзы:

«Брат… Мы две капли из одной. Мы – братья…»

В груди у Боунсалидэ что-то хрустнуло.

Может быть, это был лед.

Но в эту самую секунду, когда душа барона готова была вновь провалиться в бездну, в нём вспыхнула искра: он не имел права пасть. Не здесь. Не перед этим человеком.

Пусть внутри него бушевало настоящее землетрясение – снаружи он должен был оставаться скалой.

Сейчас – не время скорбеть. Сейчас – время играть.

И вдруг барон вскрикнул —

– Мемран!

Судья вздрогнул – не от страха, но от неожиданности, как если бы звук имени был не человеческим голосом, а чем-то из другой стихии. В следующее мгновение дверь приоткрылась, и в залу вошёл юноша – высокий, красивый, я бы даже сказал – великолепный, словно сошедший с полотна восточного живописца.

Первое, что бросалось в глаза – его взгляд. Его глаза были цвета бледного, почти прозрачного лазурита, но с тем редким оттенком, что меняется от света и тени, от настроения и молчания. В полумраке они будто светились изнутри.

Одет он был роскошно, но никак не в английском вкусе. В нём сразу угадывался сын пустыни араб, по крови и по дыханию, служивший при бароне, кажется, с самого своего рождения. Его внешность была не просто необычной она завораживала. Одновременно прекрасный и пугающий, он словно был воплощением древнего проклятия и благословения в одном теле.

На его поясе, тонком, из полукожи и полуметалла, с замысловатыми арабскими узорами, висел изогнутый нож восточный, в богато украшенных ножнах. С его плеч ниспадал длинный чёрный плащ возможно, из велюра, возможно, из какого-то древнего материла, который не знали в Европе. Он шагал, как воин, точно, сдержанно, будто каждый его шаг был отмерен заранее. Юноша подошёл к барону, склонился с безмолвным уважением и взял из его руки письмо то самое письмо, что, казалось, глубоко потрясло барона до самой сердцевины. Барон протянул его без слова, но в этом молчании был приказ тихий, железный, как дыхание клинка в ножнах.

Затем барон взглянул на юношу и тихо произнёс нечто на его языке – чуждом, звучном, как ветер между дюнами:

أريدك أن تحفظ ما كُتب هنا – كل سطر، كل فاصلة، كل همسة.

«Я хочу, чтобы ты запомнил всё, что здесь написано каждую строку, каждую запятую, каждый шёпот между строк.»