Абраам Ману – Пропавший Пианист (страница 28)

– Барона?.. – произнёс он вслух, не скрывая потрясения. – Но как вы…

– Я уже не раз говорил вашей милости, – спокойно ответил судья, глядя в сторону двери, – я знаю, как действует барон… через своих так называемых сторонников. Он с особым нажимом произнёс последнее слово, словно стараясь, чтобы оно осталось в воздухе между ними, как лёгкий, но острый упрёк.

Жаль, что я недооценил судью… – думал Энтони. – Мудрость его достойна его седины… Но “сторонники”? Это слово… оно слишком точно и слишком опасно. Оно несёт в себе нечто большее – как будто за ним прячется нечто более зловещее: заговор… или, не дай Бог, предательство!

Судья вновь опустился в кресло, скрывая лёгкую, почти невидимую улыбку. Он произнёс эти слова намеренно – хотел наблюдать за реакцией Энтони. И увиденное его удовлетворило. Однако в глубине души он всё ещё уважал этого человека – того, с кем не постыдился бы разделить трапезу. Да, он подозревал, что Энтони, если и не является прямым союзником барона, то, по крайней мере, находится с ним в близких отношениях. Но это подозрение он даже от самого себя скрывал. В его глазах, человек глупый и ничтожный не мог бы быть столь близок ко двору и обладать таким умом, который пугал – своей сдержанностью, своей неуловимостью.

Энтони не ответил. Его молчание говорило о многом. Он явно обдумывал каждое слово, сказанное судьёй.

– Однако… – заговорил вновь Эрэнс, наклоняясь вперёд, – ваши старания не были напрасны. Барон всё же согласился прийти… пусть даже по вашей настойчивой просьбе. И вот он здесь… но с какой целью?

Он вздохнул с еле уловимым разочарованием:

– Ведь мне он отказывал бесчисленное множество раз…

– Вы совершенно правы! – раздался голос из тени. В комнате повисла тишина.

В проёме двери, залитой приглушённым светом, появился силуэт человека.

Барон вошёл.

– Боунсалидэ… – едва слышно прошептал судья, не отрывая взгляда от еле различимого силуэта у двери.

– Добрый день, господа, – произнёс вошедший человек с торжественностью, достойной королевского посланника.

Мрачная фигура, очерченная сквозь сумрак, словно вытеснила из комнаты лёгкость и вино. Судья протрезвел в одно мгновение. Он вдруг вспомнил о своей должности, о приличиях, о весе, что носит его имя в высшем обществе, и поспешно придал лицу строгое, почти надменное выражение. Энтони и судья поднялись, приветствуя гостя и вручая заранее наполненный бокал. Хотя судья и не доверял барону, он, как человек воспитанный, не мог себе позволить нарушить церемонию.

Он поклонился с ледяной учтивостью. Барон ответил поклоном столь же выверенным, и, не теряя достоинства, занял место напротив. Барон Боунсалидэ, несмотря на возраст около шестидесяти пяти выглядел удивительно моложаво. Высокий, статный, сдержанно элегантный он не был ни худощав, ни полон: его фигура излучала внутреннюю силу и благородную умеренность. Его аккуратная, не слишком длинная борода придавала лицу строгую благородную очерченность, в которой угадывалось и изящество, и несгибаемая воля. И хотя по английским обычаям того времени к человеку его положения надлежало обращаться «милорд» или «ваше сиятельство», он настаивал на другом. И терпеть не мог пышных титулов требуя, чтобы к нему обращались просто: «барон» или «барон Боунсалидэ», без украшений, без реверансов, без придворных витиеватостей. И действительно, в его манерах было нечто такое, чего не встретишь ни при дворе, ни среди парламентариев: его движения были отточены и сдержанны, как у военного человека, а интонации кратки и решительны, как у полководца, привыкшего отдавать приказы на поле брани. Более того, в его взгляде и осанке было что-то монаршее властное, непререкаемое, как если бы он и вправду носил на себе не герб, а корону.

Простолюдины боялись его, но называли это уважением. Барон требовал уважения, но порождал страх. Словно в его личном словаре понятия «страх» и «уважение» давно поменялись местами. Он был из тех людей, кто считал: если боятся значит, почитают.

Страх был его оружием. Именно поэтому судья не питал к нему симпатии. Он считал, что жажда власти, стремление всё контролировать, даже без повода, признаки натуры, опасной для общества. Подобные люди убеждены, что истина живёт только на их стороне.

Энтони поднёс бокал барону, а заодно придвинул ему стул. Сев между ними, он оказался так, что судья был справа, а барон слева.

– Ваша светлость, – обратился он к судье, чей взгляд неотрывно изучал барона. Судья ответил Энтони взглядом. – Я хотел бы извиниться, что заранее не предупредил вас, достопочтенный.

– Я догадывался, что вы что-то замышляете, – произнёс судья с лёгкой усмешкой. – И убедился в этом, когда вы завели разговор сегодня утром. А затем… – он закинул ногу на ногу и выпрямился. – Наш барон уж слишком заметная фигура, чтобы остаться неузнанным, даже под личиной вашего кучера, – сказал он, прямо глядя на барона.

– Благодарю вас, – усмехнулся барон, – за столь содержательное замечание, судья.

В этот самый момент дверь кабинета тихо отворилась, и на пороге появился камердинер Кортман. Его шаги были беззвучны, движения – точны и благородны, как у человека, чья жизнь прошла при высших дворах. В руке он держал сложенный лист бумаги, запечатанный сургучом с тиснённой литерой «S».

– Прошу прощения, милорд, – произнёс он, обращаясь к хозяину дома. – Это доставили с грифом «неотложно». От маркиза Селбери. Я был вынужден передать лично.

Энтони, который всё это время молча наблюдал за словесной дуэлью между судьёй и бароном, вежливо кивнул. Взяв записку, он быстро пробежал её глазами, и черты его лица чуть дрогнули не от страха, нет, скорее от внезапного осознания срочности и важности известия.

– Господа, – произнёс он, обратившись ко всем присутствующим. Голос его был вежлив, но твёрд. – Прошу простить моё отсутствие. Я вынужден покинуть вас на короткое время по неотложному делу. Позвольте надеяться, что вы не почувствуете себя обделёнными моим вниманием.

Он вежливо поклонился, медленно вышел из комнаты и закрыл за собой тяжёлую дверь, оставляя позади судью и барона – двух людей, столь разных, и в то же время непостижимым образом связанных в этот миг судьбой, тайной и приближающейся бурей.

Комната словно изменила дыхание. Тишина теперь звучала совсем иначе – в ней не было больше посторонних. Лишь судья и барон.

Эрэнс поднял глаза и впервые заговорил без притворной суровости, без наигранной власти – как человек к человеку.

– Барон, – сказал он медленно. – Мы остались одни. И теперь, быть может, вы скажете то, что не отважились бы произнести в присутствии других…

Барон приподнял бровь. Его взгляд блеснул лукавым светом, в котором, несмотря на мрак, всё же теплился огонь ума.

– Разве вы думаете, что мне когда-либо нужны были свидетели, чтобы говорить правду?

– Вот видите! – торжественно провозгласил судья. – Хоть вы и избегали меня, но, стараниями его светлости, встреча всё же состоялась.

Барон усмехнулся и спокойно ответил:

– Эта встреча не состоялась бы, не имей я собственного желания присутствовать на ней, судья.