Абраам Ману – Пропавший Пианист (страница 26)

– Он делал это по одной простой причине, – продолжал Юлиус, – чтобы показать мне, как выглядят несправедливые судьи. Беззаконники, безбожники… в мантиях закона, наделённые властью, вершили произвол, прикрываясь добродетелью, создавая себе образ святых перед народом, перед самим королём.

Лицо судьи побледнело. Он почувствовал в этих словах тонкий, но явный упрёк. Энтони и Меридит не вмешались не было повода. Они знали Юлиуса: знали его тонкий ум, его деликатность и совершенное знание этикета.

– Так вот, – продолжил Юлиус, – однажды, когда очередной приговор был уже оглашён, отец наклонился ко мне и сказал: «Посмотри на судью, сынок, – говорил он, указывая едва заметным жестом на судью, – и запомни его лицо. Видишь, сколько в нём гордости и сомнения? Он приговаривает человека к казни… за то, что бедняга украл у священника две монеты всего лишь две чтобы прокормить свою семью. А это, по их словам, считается богохульством»

Затем он тихо продолжил, и голос его стал почти шёпотом, полным боли:

«Теперь посмотри на этого священника. Посмотри, сын мой, и запомни его глаза. Глаза… В них столько лжи и обмана, сколько ты, быть может, не увидишь нигде и никогда. Он сыт, он живёт в удобстве и достатке, в уюте и почёте. Смотри и учись: эти люди изображают защитников веры… но в действительности они лишь искажают всё, что было и есть свято»

– И знаете, – с лёгким смехом сказал пианист, – тогда я спросил отца, с испуганным и удивлённым лицом:

«Отец, а кто может остановить и судить их?..»

Ответ, который он мне дал, я тогда не понял. Но теперь… теперь понимаю.

Судья вздрогнул. Его лицо побледнело, как будто сам холод прошёлся по его коже. Голос пианиста дрожал не от страха, а от воспоминаний о любимом отце.

– «Молчание… – прошептал он. – Бог и тишина. Ибо лишь в молчании человек слышит Бога, и лишь там, где есть Бог, тишина перестаёт быть пустотой и рождается истиной. Когда же Бог исчезает из сердца народа, тишина обращается в молчание, а народ в толпу.»

– Эти слова, господа… я запомнил навсегда. Они-то удержали меня на краю, когда всё во мне хотело сдаться. Они научили меня быть человеком – и остаться им.

После этих слов наступила тишина. Даже судья, привыкший иметь ответ на любой вопрос, остался безмолвен. Все его годы службы в прокуратуре, все знания и опыт на миг показались ничтожными перед простой истиной, произнесённой пианистом.

Джеральдина Бостман, супруга судьи, после долгого молчания наконец произнесла:

– Да вы правы и это весьма болезненная реальность, – произнесла она и сделала глоток уже давно остывшего чая.

В глазах судьи личность пианиста выросла, и можно было сказать, что судья проникся к нему уважением. Однако, несмотря на это, он всё ещё полагал, что пианист продолжает что-то скрывать – «кто он, в конце концов, и почему говорит такие странные вещи о судебных заседаниях».

Меридит с Энтони тем временем сменили тему разговора. Луиджи с теплом беседовал с Юлиусом, расспрашивая его обо всём: об инструменте, о музыке, о жизни. Меридит пригласила Джеральдину в гостевую комнату, где показывала ей цветы, растения и плоды своих трудов.

В тот самый момент к Энтони подошёл управляющий и молча передал ему записку. Энтони бегло её прочитал, взглянул на управляющего и слегка моргнул будто бы что-то одобрил. Управляющий тихо вышел, а Энтони, подойдя к судье, сказал:

– Надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии отведать вместе напиток старого виноделия. К тому же, мне сообщили, что ко мне прибыл гость по моей же просьбе… Я был бы рад вас с ним познакомить.

– С удовольствием, – ответил судья, поднимаясь с кресла. Он повернулся к пианисту, коротко поклонился и сказал:

– Честь имею! – после чего направился к выходу.

– Надеюсь, вы простите нам наше дальнейшее отсутствие, – обратился Энтони к пианисту.

– Мы с моим учеником побеседуем в ваше отсутствие, не беспокойтесь! – ответил пианист с доброй улыбкой.

Энтони слегка склонил голову с едва заметной усмешкой на лице – и тоже вышел.

Глава 6. Тайная встреча

Энтони с судьёй направились в сторону рабочего кабинета, и по пути тому нередко приходилось замедлять шаг – судья Эрэнс останавливался почти у каждой картины, что висела вдоль прямоугольной стены. А их, следует сказать, было немало – каждая достойна была пристального внимания и размышления.

Наконец, они подошли к двери – высокой, идеально прямой, выкрашенной в тёмно-коричневый цвет, с сияющей медной ручкой. Дверь отворялась внутрь и вела в просторную комнату с высоким потолком, покрытым узорчатой лепниной, окрашенной в благородный золотистый оттенок, навевавший ассоциации с королевскими покоями.

Как и во всём доме, в кабинете повсюду висели картины – от больших полотен в тяжёлых рамах до небольших изящных произведений, каждая из которых была расположена с безукоризненным вкусом. Всё в этой комнате свидетельствовало о тонком чувстве стиля её владельца – вплоть до мельчайших деталей.

Невозможно было не заметить утончённости: рамы из резного дерева с изысканной лепниной, стены, обитые орнаментированной тканью, тёмно-коричневый паркет, сложенный из натурального дерева и отполированный до блеска. Его тёплый глубокий оттенок подчёркивался мягким блеском лака, а поверх него лежал ковёр – эксклюзивное украшение и гордость кабинета.

– Настоящая энциклопедия стилей! – подумал судья, не скрывая восхищения.

В центре комнаты стоял широкий письменный стол, выполненный из красного дерева, с двумя идеально отполированными креслами напротив. Вся мебель была настолько гармонична, что становилась не просто частью интерьера, а его воплощением.

На столе лежали аккуратно сложенные бумаги, письма, нож для вскрытия конвертов. По правую сторону – бутылка старинного красного вина с яркой этикеткой, датированной 1770 годом: «Коллекция Мэтью Ботнера». Рядом – бокал с недопитым вином, тяжёлая хрустальная пепельница, в которой дымилась наполовину обрезанная сигара.

– Живёте вы весьма благоустроенно, мой друг, – произнёс судья, обводя взглядом убранство.

– Благодарю, – с лёгкой простотой ответил Энтони. – Всё, что вы видите, – дар его величества Короля.

– Мне доводилось слышать, что принц имеет склонность к искусству, тонко чувствует цвет, а говорят даже, что иногда сам рисует… Теперь, признаюсь, я в этом окончательно убедился. Хотя, откровенно говоря, я и не сомневался в утончённости его вкуса.