Абраам Ману – Пропавший Пианист (страница 1)

Абраам Ману

Пропавший Пианист

ЧАСТЬ 1

Глава 1. Колыбель

Лондон, 1820 год.

Ах, Лондон! Город утончённой культуры и бунтующей души, где история и будущее, как два дуэлянта, сошлись на рассвете, скрестив шпаги в тумане. Осень здесь не просто время года, но истинное театральное представление природы: её листья, как актёры в золотых и багровых костюмах, срываются с деревьев и кружатся в вальсе прощания.

Шум листвы, что уносит ветер в переулки, был сродни шепоту старых стен, знавших немало тайн. Угольный дым, поднимающийся из труб, и желтоватый смог, опускающийся на мостовые, придавали городу вид потустороннего миража, где каждый силуэт казался призраком из другой эпохи.

И в этот час, когда улицы были погружены в сон, словно сцена после финального акта, в одном из самых охраняемых округов столицы, в доме с высокими ставнями, ворочался в постели мальчик. Его звали Луиджи. Он был не из тех детей, что спокойно предаются снам. Нет, в его душе горело нетерпеливое ожидание, будто он знал нечто необычное должно произойти.

Он вставал, ходил босиком по комнате, сжимал пальцы, будто держал в руках невидимую партитуру, и снова ложился. И вдруг словно по велению судьбы рояль заговорил. Мелодия, полная тоски и тайны, разлилась в тишине ночи. Луиджи затаил дыхание. Это была именно та музыка, что он ждал, та, что каждый раз прорастала в его сердце.

Музыка звучала из дома напротив. Сосед-музыкант, чьё лицо он никогда не видел, вновь играл в час, когда город спал. И, как всегда, его искусство нарушало покой жителей, порождая ворчание и гнев. Но Луиджи он не жаловался. Он был зачарован. Для него эта музыка была как молитва, как зов, который связывал его с чем-то большим, чем обыденность. Но, как всегда, вместе с музыкой из мрака всплыли другие звуки раздражённые голоса, срывающиеся на крик. Они были подобны фальшивым нотам, беспощадно рвущим волшебную ткань мелодии.

– Перестань играть! – рявкнул кто-то, словно отбивая марш гнева.

– Безобразие! – добавил другой, голосом усталым, но нетерпимым.

– Хватит мучить нас своими ночными концертами!

И тут в толпе возник он человек не столько плотного телосложения, сколько характера грубого и несдержанного. Жирный кулак с силой ударил по двери, за которой пряталась музыка. Потом ещё и ещё, так, будто он хотел выломать её своей яростью.

– Ты псих! Ненормальный! – ревел он так, что эхо пронеслось по округе. – Ну-ка, выходи!

Эти вопли грубые, шумные, как барабаны враждебной армии, пугали Луиджи. Но страх не одолел в нём любопытства. Соскочив с постели, он подошёл к окну и, стараясь не дышать, наблюдал за происходящим. Он надеялся, быть может, впервые увидеть того, кто каждую ночь будил его душу.

Музыка замолчала. Осталась только напряжённая тишина и тяжёлое дыхание разъярённой толпы. А затем внезапно, как вспышка молнии дверь открылась. Гигантский кулак толстяка, не встретив привычного сопротивления, пролетел в пустоту, и сам Билл чуть не упал вперёд. Но не это удивило его, а фигура, возникшая в темноте дома. Луиджи вжался в стекло. Хотел разглядеть лицо… Хотел увидеть глаза того, кто играл, словно плакал с каждой нотой. Но ночь была слишком темна. Лишь слабый свет свечи словно отблеск надежды дрожал в руке их соседа, Гарольда Уилсона, бывшего философа, теперь лишь задумчивого старика с глазами, в которых отражались все трагедии мира. И тогда, из темноты, раздался голос. Спокойный, ироничный, но в нём звучала сила человека, привыкшего не склонять голову:

– Что, Билл? Снова хочешь выбить мою дверь?

Толпа замерла. В этом голосе было что-то чуждое для них достоинство, вызывающее страх. Билл, как зверь, почувствовавший, что перед ним не жертва, но другой хищник, отпрянул, но не сдался:

– Что ты сказал? Повтори!

Но прежде, чем он успел подойти, в воздухе как струна, натянутая до предела – раздался новый голос.

– Мистер, Билл…

Он был иным. Глубоким. Пронзительным. Словно эхо юности, забытое, но вдруг воскресшее. Луиджи вздрогнул. Его сердце застучало быстрее. Этот голос… он знал его. Он был в его крови. Он принадлежал отцу.

Мгновение и весь людской ропот смолк. Словно по команде все обернулись. Из бокового переулка, шаг за шагом, в свет фонаря вошёл красивый мужчина, в тёмном фраке, с тростью, украшенной серебряным набалдашником.

Лорд- Канцлер – Энтони Виджеральд Ваппа.

В его облике сочетались изящество придворного и хладнокровие дипломата. Волосы цвета пепла, лицо как высеченное из мрамора, взгляд точный, как удар шпаги.

– Я бы хотел, сказал он, – не повышая голоса, но заставляя всех вслушаться, – чтобы эта нелепая сцена была разрешена… окончательно.

Билл открыл рот, как будто готовясь к новой вспышке гнева, но слова застряли в горле. Впрочем, он всё же попытался:

– Р-решение? Какое ещё решение? Его – этого безумца – надо просто прогнать. Это же в вашей власти, сэр!

Энтони приблизился к нему. Один шаг. Другой. Его трость отстукивала ритм правосудия.

– Во-первых, мистер Билл, – сказал он медленно, с ледяной вежливостью, – прошу не выдавать ваши сиюминутные эмоции за общее мнение всех присутствующих.

– Но… он же всем надоел! – пробормотал Билл, уже не так уверенно.

– Воистину, ваша глупость поражает, господин Билл, – отрезал Энтони, глядя на него так, будто взвешивал на весах судьбы.

– Что? Я не позволю! – взорвался толстяк Билл, его лицо налилось багрянцем, а глаза метали искры.

– Я вас уважаю, – начал Энтони спокойно, – но прошу и вы… – он не дал Биллу договорить, голос его стал твёрже: – Если мы всё ещё говорим с вами как с человеком, то примите это как знак моего последнего уважения.

– Но… я…

– Вы утверждаете, что он мешает вам… и всем соседям.

– Да н…

– Да? – Энтони прищурился. – Даже не принимая во внимание тот факт, что вы живёте в самом последнем доме квартала, и звуки от его музыки доходят до вас едва ли не меньше всего?