А. Т. – Под флагом Корабля дураков (страница 10)

Звездочет был моим Учителем, и ревновать к нему или гневаться на него для меня было немыслимо. Что делать в такой ситуации, я не знал, поэтому решил попросить совета у Кости: пришел в гости к Дей и попросился отправить с ее адреса письмо, потому что своего почтового ящика у меня не было, и работать в интернете я тогда еще не умел. Дей в письме Косте набрала пару слов о том, что это письмо от Андрея, после чего уступила место и стоя ко мне спиной изредка поторапливала, потому что свои эмоциональные строки я набирал очень уж долго.

Через какое-то время Дей принесла на группу лекцию ВС, которую ей прислал Костя:

Если человек пишет письма, то он работает над расщеплением грубых водородов, вплоть до уровня Н-48. Внешний хаос превращает в согретый своей атмосферой участок тепла. Это тонкий вид сэлф-ремэмбори. Он кормит пятью хлебами тысячу голодных.

В письмо надо заложить искренность, желание удивить, порадовать, вложить частицу своей души, отношение твоего «я» к другому человеку. Человек помнит ласку и добро. Кроме обычного бодрячества легкая интрига, провокация, но не обильная. А у вас что происходит: одно письмо – пуд астрального навоза. Ученику нужно учиться писать письма нежные, трогательные. По письму сразу видно, как писал его человек и кому он что несет: если письмо душевное, умное – это одна ситуация, а если просто отписка – то другая. Внутри вас живет солнечный свет, его надо передать через письмо. Молитва, медитация не всегда удается, а письмо быстро заставит вас собраться. В письме видно, насколько вы смогли сфокусироваться, смогли изнутри распуститься.

<…> В письмах ты даешь нечто другому человеку, и нельзя его кормить своими ошметками.

Очень большую роль играют письма родителям. Если это отец, то пусть он одубел, тут важно твое к нему отношение, ты этим самым приводишь в движение закон аналогии. Тогда и Отец Небесный к тебе лицом повернется. В Средние века письма писали друг другу только элитарные люди. Вы отображаете в письме ваш внутренний уровень. Письмо это ваш храм. Если вы хотите создать в себе ясновидческий орган, то это дает только писательство.

Вашу Золушку (которой является ваша сущность) необходимо одевать в красивые одежды. Письмо – это питание вашей собственной Золушки. Пошлешь человеку благородную мысль – и твоя Золушка воспрянет духом.

<…> Отношение к письму более существенное, чем к телефонному звонку. В письме вы даете человеку от всех своих субстанций понемногу. В такой ситуации еще на вас работает государство.

<…> Надо уметь говорить письмом, которое дает возможность подумать, собраться. Письмо дает возможность погрузиться в глубокие недра и высечь из себя огонь. Письмо – это всплеск и горизонт времени по отношению к вечности.

<…> То, что вы продумали сюжет, обыграли ситуацию – это элемент вашего вертикального творчества. Можно писать мало писем, но достаточно содержательных. Если писать каждый день по одному содержательному письму, это значит <что ты> каждый день взваливаешь на себя крест, то есть становишься крестоносцем.

<Написание писем является обязательной дисциплиной>

Выражение «пуд астрального навоза» я отнес именно к своему письму, и следующее письмо Косте отправил примерно через девять лет. Очень скоро семинары с участием Дей стали для меня мучением – обида, раздражение, злость… меня накрывало негативами, под влиянием которых я находился почти все время семинара. Странно только, что в этом веере никогда не было удушающей ревности, хорошо мне знакомой по ранней юности.

Поездка на природу, осторожное замечание Дей о том, что наша разница в возрасте не так и велика. Меня это тогда здорово развеселило, потому что подобные идеи в голову не приходили.

Потом продолжение:

– Как ты меня воспринимаешь?

Честно:

– Я воспринимаю тебя как часть Звездочета.

Ехидно:

– Какую же? Заднюю?

И в конце прогулки:

– Дей, тебе же неудобно песок вытряхивать, когда ты на одной ноге стоишь! Обопрись на мою руку!

– Нет. Потому что ты неверно это истолкуешь.

Но за руки мы не держались и тогда, когда песка в туфлях не было. Я не смел настаивать, а она никогда не проявляла видимого желания.

Через несколько лет, когда мы уже практически не общались, получилось так, что вместе шли по городу, болтали, за разговором переходили дорогу и я фактически выдернул Дей из-под машины, которая должна была ее сбить.

– Ты специально устроил эту ситуацию!

– Дей, ты вообще в своем уме?!

07. Январь-март 2001, Приморск.

Одной из тем, которая часто затрагивалась в разговорах приморской группы, было единство. В «школе философов» все было просто: нужно чтобы приходили люди, чтобы идеи «школы философов» жили и здравствовали. Для этого делались конкретные действия, был общий эмоциональный порыв, была квартира в центре города, куда до смены руководства можно было прийти в любое время суток – и тебе всегда были рады. Подобие единства, которое выстраивала «школа философов», носило на себе ее деструктивный отпечаток, который предпочитали не замечать: никакого сочувствии к тем, у кого случались какие-либо проблемы, это было «их личное дело».

В Корабельной приморской группе не было совместной деятельности, совместного конкретного труда, не было общих проектов, над которыми бы работали, и мне казалось, что тут каждый сам по себе – в меру приветлив, но равнодушен по сути. Не было того братства, которого я так искал. Были занятия, на которых делали практики и читали тексты, предполагалось, что потом самостоятельно все работают над собой. Были поездки к Валентину, скорее развлекательного характера. Изредка совместные поездки на природу. Лично я слабо представлял себе, что это за Школа, в которой оказался – информации было крайне мало, она была расплывчата и не опиралась на мое бытие. Что такое «работа над собой» я несколько лет не понимал, и ценностью ее не считал.

В группе были не только ровесники, но и люди старше меня по возрасту, однако гамма чувств по отношению к ровесникам колебалась у меня от презрения и зависти до безразличия, исключение я делал лишь для Дей и Скрипачки, ее подруги. У ровесников, в основном, было стабильное горизонтальное бытие, и мне казалось, что в их ситуации только развивайся и развивайся!.. но они не поражали меня духовным рвением. На мои негативы Дей как-то заметила:

– Им как раз развиваться тяжелее.

Она была права, но девяностые годы семья моих родителей прожила тяжело, постепенно выползать из безнадеги мы начали только после моего попадания на Корабль, в Корабельных Приморских ровесниках я видел другой социальный слой, и вопрос дружбы или сердечных отношений с этими людьми решался у меня однозначно: это исключено, отторжение. Бинер не решался ни вверх, ни вниз.

В «школе философов» мы как-то раз выполняли «упражнение на единство», умение работать в команде и чувствовать друг друга: группа закрывает глаза, не переговариваясь и не подавая никакие знаки нужно посчитаться по числу участников: если участвует десять человек, то до десяти. Заранее не договариваются, кто начинает счет, но каждое последующее число должно быть произнесено через такой же промежуток времени, как между первыми двумя числами («один» и «два»). Нас было восемь человек, мы посчитались без сбоев с третьего раза. Однажды я предложил выполнить это упражнение на занятии приморской корабельной группы: нас было на занятии всего пятеро, но посчитались мы раза с шестого.

С 23 по 25 марта 2001 года в Приморске проходил семинар Корабля. Место проведения было прежнее – детский сад, но теперь у нас были только два зала. На стенах основного зала теперь висели алхимические гравюры, вызывая некоторое смущение и оторопь: до этого момента на семинарах материал давался в контексте учения Гурджиева, и поворот в сторону алхимии был неожиданным и непонятным. Позже я узнал, что этот поворот был не единственным, и у него были предшественники: суфизм, учение Кастанеды, учение Гурджиева. Теперь настал черед алхимии.

Костя прочел большую лекцию о истории алхимии, выводя ее истоки из Египта за четыре тысячи лет до н.э., от Гермеса Трисмегиста, человекобога, который дошел до своего уровня за 70-80 инкарнаций. Говорил о том, что цель алхимии – трансмутация человеческой души, о том, что делать золото может только человек, который имеет золото. Звучали имена: Фламель, Бэкон, Василий Валентин, Альберт Великий. Объяснена основная алхимическая символика. Позже весь этот материал вошел в книгу «Практическая алхимия», а лекция в тот день завершилась заданием для работы в группах: определить в себе ртуть, серу и соль и отыскать уробороса.

Характеристики ртути: женское, влажное, легкое, летучее, прохладное, стремится к Анима Мунди (к Богородице).

Характеристики серы: мужское, стабильное, сухое, горючее, стремится к Духу (к Абсолюту).

Соль – субстанция, которая объединяет в себе ртуть и серу, мужское и женское начала.

Что касается уробороса, то по залу кто-то запустил информацию, о том, что это:

1) начало, пребывающее в хаосе, подлежащее трансформации;

2) низшие проявления качеств.

Лично мне от этого материал яснее не стал, потому что я кипел от негодования: в «школе философов» я прослушал несколько лекций по алхимии в интерпретации Юнга, и теперь чувствовал себя полным идиотом! На обсуждениях я оказался в одной группе с Дей, но вместо разбора материала огрызался и злился. Дей посмотрела на меня внимательно: