А. Т. – Наследие Взрыва. Безразличие (страница 8)

Жар.

Пустая квартира.

Нет. Не время. Это не могло быть связано. Очень хотелось, чтобы не было.

Она забрала записную книжку. Не всю — только вырвала страницу и сложила в карман. Потом взяла телефон Ника, хотя понимала, что он бесполезен. Оставить его здесь казалось невозможным. Вещи иногда были последним доказательством того, что человек существовал не только в памяти.

Из квартиры Ника пришлось уйти почти бегом. Не потому что там что-то угрожало. Наоборот — там было слишком тихо. Слишком похоже на место, где всё уже случилось и больше ничего не изменить.

На улице свет стал ещё ярче. Или ей так показалось после тёмного подъезда. Голубоватый смог висел ниже, цеплялся за вывески и балконы. В одном месте воздух над асфальтом дрожал, как от жары, хотя тепла не чувствовалось. Она обошла это место по широкой дуге. Ей не хотелось проверять, что будет, если пройти сквозь дрожащий воздух.

До дома Тины раньше идти минут двадцать. Сейчас дорога заняла больше — или меньше, время всё равно перестало ощущаться нормально. Улицы были завалены стеклом, кусками вывесок, ветками, обломками балконов. В одном месте пришлось обходить автобус, врезавшийся в остановку. Передняя часть смялась, двери раскрылись, внутри никого не было. На поручне висела чья-то красная перчатка.

Нигде никого не было.

Это начинало сводить с ума.

Разрушения хотя бы можно было увидеть, потрогать, обойти. Пустота не объясняла ничего. Она была хуже обломков, хуже пепла, хуже выбитых окон, потому что в ней не было причины. Люди не могли просто исчезнуть из машин, квартир, магазинов, автобусов. Не могли оставить телефоны, чашки, тапочки, недопитое вино и раствориться в сером налёте.

Пару раз она останавливалась и прислушивалась. Казалось, где-то далеко должен быть звук: крик, мотор, сирена, шаги, плач, приказ из громкоговорителя. Хоть что-нибудь.

Только тишина.

Возле разбитой аптеки она остановилась. Вывеска держалась на одном проводе, стеклянная дверь разлетелась внутрь. Полки внутри были перекошены, часть упаковок рассыпалась по полу. Несколько секунд она стояла на пороге, борясь с идиотским чувством, что входить нельзя. Что это кража. Что камеры, если работают, всё запишут. Что потом придётся объяснять.

Потом почти рассмеялась.

— Конечно, — сказала она в пустоту. — Сейчас главное — соблюсти правила торговли.

В аптеке пахло спиртом, пылью и лекарствами. Она взяла антисептик, бинты, обезболивающее, несколько упаковок пластырей и маленькие ножницы. Всё сложила в рюкзак аккуратно, почти с деловой злостью. Если мир решил превратиться в руины, это ещё не означало, что нужно вести себя как идиотка.

У выхода что-то скрипнуло.

Она замерла. Рука сама скользнула к ножу. Звук повторился — слабый, короткий, металлический. Не шаг. Не голос. Она обошла стойку и увидела, как над ней раскачивается сорванная табличка с рекламой витаминов. Один край цеплялся за перекошенную полку, второй тихо бился о металлический держатель.

Просто табличка.

Она выдохнула и только тогда поняла, что успела задержать дыхание.

— Отлично, — пробормотала она. — Уже пугаюсь вывесок.

Глупая фраза помогла лучше, чем должна была. Она проверила молнию на рюкзаке, ещё раз оглядела аптеку и вышла обратно на улицу. Пепел тут же осел на плечи, на платок, на ресницы. Мир оставался пустым.

Когда улица Тины показалась впереди, первой мыслью стало: не туда свернула.

Потому что дом должен был стоять справа. Девятиэтажка с зелёными балконами, аптекой на первом этаже и вечной рекламой доставки, которую никто не снимал уже третий год. У Тины окна выходили во двор. На пятом этаже. Она всегда жаловалась, что сосед сверху двигает мебель по ночам, будто строит лабиринт.

Аптека была.

Вернее, половина аптеки.

Рекламный щит валялся на дороге.

А дома не было.

На его месте лежала огромная груда бетона, кирпича, арматуры и серого пепла.

Мир сузился до этой точки.

Ноги остановились посреди дороги. Нож чуть не выскользнул из руки, но пальцы сжались сильнее.

— Нет.

Слово получилось тихим. Слишком маленьким для такой развалины.

— Нет, — повторила она громче.

Ничего не изменилось.

Дом не появился обратно. Балконы не вернулись на место. Окно Тины не открылось. Её голос не раздался сверху с привычным раздражением: «Вы серьёзно? Конец света без предупреждения?»

Только пепел медленно перекатывался по обломкам, хотя ветра почти не было.

Рациональная часть сознания уже всё поняла. Дом разрушен. Тина жила здесь. Связи нет. Людей нет. Шансов мало. Очень мало. Но другая часть — живая, упрямая, человеческая — отказалась принимать это.

Может, Тина вышла до взрыва. Может, ушла к Нику. Может, была в магазине. Может, её кто-то вытащил. Может, она сейчас где-то рядом и тоже ищет их.

Может.

Может.

Может.

Внутри снова шевельнулся тот горячий камень. Сильнее. Боль поднялась от груди к горлу, потом к плечам, к рукам. Пальцы на рукояти ножа стали горячими. Металл будто нагрелся за одно мгновение.

На секунду показалось, что между ладонью и ножом мелькнула синяя искра.

Рука резко разжалась. Нож упал на асфальт с сухим звоном. Сердце ударило в рёбра.

Искры не было. Конечно, не было.

Просто показалось. После взрыва, падения, пустого города, пустой квартиры Ника и развалин дома Тины могло показаться что угодно.

Она наклонилась, подняла нож. Рукоять снова была холодной. Нормальной. Почти нормальной.

Смотреть на руины больше не получалось. В глазах щипало от пепла или от слёз — разницы уже не было. Платок на лице стал влажным в районе щёк. Она сделала несколько шагов к завалу, потом остановилась. Что она собиралась делать? Разбирать бетон руками? Кричать имя Тины в пустой город? Ждать ответа из-под девяти этажей?

— Тина! — всё-таки крикнула она.

Голос ударился о руины и исчез.

Она крикнула ещё раз. Потом третий.

Ответа не было.

Зато на краю завала что-то блеснуло. Она поднялась по куску плиты, поскользнулась, едва удержалась и вытащила из пепла маленькое металлическое кольцо. Серьга. Не Тинина. Или Тинина? У Тины были десятки таких, большие, маленькие, золотистые, серебристые, дешёвые, потерянные, найденные, купленные «потому что настроение». Эта была обычная, круглая, погнутая.

Она сжала серьгу в кулаке так сильно, что металл впился в кожу.

Это ничего не доказывало.

И доказывало всё.

Страх стоял рядом. Огромный, тёмный, терпеливый. Он ждал, когда ему позволят подойти ближе. Ждал, когда можно будет опустить её на асфальт, заставить сжаться, закрыть голову руками и наконец-то признать очевидное: всё кончено.

Нельзя. Не сейчас.

Если сесть — подняться уже не получится.

А нужно идти.

Ник мог быть жив. Тина могла быть жива. Кто-то мог быть жив. Нужно проверить. Двигаться. Делать хоть что-то. Потому что без действия мир окончательно превращался в конец света.

Она спустилась с завала, вытерла ладонь о джинсы и снова посмотрела на город. Северная сторона была хуже. Там, за домами, над которыми вчера висело молочное свечение, теперь стоял плотный голубой столб тумана. Он не двигался, но от него хотелось отвернуться. Как от человека, который смотрит слишком долго.

В соседнем районе жила тётя с мужем. Их дом был дальше от северной стороны: старый кирпичный, крепкий, надёжный. Не новая стеклянная коробка, не высотка с тонкими стенами. Район там ниже, плотнее, дома стоят почти вплотную. Может, волна прошла слабее. Может, смог не дошёл. Может, они успели спрятаться.

Нужно идти туда. Проверить их. Найти хоть кого-то, кто сможет объяснить, что происходит. А потом — понять, как добраться до мамы.