А. Т. – Наследие Взрыва. Безразличие (страница 10)

Один раз машина заглохла. Сердце провалилось вниз. Несколько попыток — и двигатель снова ожил. Уже не чудом, а капризно, с хрипом, будто согласился дать ещё немного времени.

Район Натт встретил неожиданной целостью. Здесь тоже было пусто. Слишком пусто. Но дома стояли ровнее, окна у многих квартир оставались целыми, деревья во дворе не были вывернуты с корнем. Детская площадка выглядела почти обычной.

Квартира Натт находилась на первом этаже. Раньше это казалось удобным. Теперь — подозрительно простым. Ключей не было, но первый этаж давал шанс: заглянуть в окна, проверить, есть ли движение. Если придётся — разбить стекло. Хуже уже не станет. Наверное.

Машина осталась у подъезда. Сумка легла на плечо. Кухонный нож снова был внутри, завёрнутый в полотенце, но ближе к руке. Доставать его не хотелось. С ножом в ладони стало бы слишком очевидно, что прежняя жизнь закончилась окончательно.

Первое окно — кухня. Стол. Занавеска. Угол холодильника. Чашка у раковины. Ни движения. Второе — гостиная. Диван. Полка. Тёмный экран телевизора. Пусто. Третье — спальня. Край кровати. Шкаф. Неподвижная штора. Никого. Четвёртое — маленькая комната Дэна, которую Натт называла кабинетом, хотя чаще всего там стояли коробки, документы и вещи, которым не нашлось места. Стол. Стул. Стопка бумаг. Тишина.

Ком в горле поднялся снова, но теперь в нём было меньше страха. Больше злости. На пустые окна. На закрытую дверь. На необходимость стоять под квартирой родных людей и заглядывать внутрь, как вор. На то, что любимые лица превратились в варианты: живы, ушли, исчезли, умерли.

Каждый вариант был болью.

Под ногами нашёлся камень.

Первый удар по кухонному окну оставил только паутину трещин. Второй разбил стекло с резким, почти неприличным звоном. Двор будто вздрогнул от этого звука, хотя вокруг по-прежнему ничего не двигалось.

Осколки пришлось выбивать рукавом. Сначала внутрь полетела сумка. Потом получилось забраться самой — неловко, цепляясь коленом за подоконник, стараясь не порезать руки, чувствуя под подошвами мелкий хруст стекла.

Квартира встретила чистотой. И это было неправильно. Идеальная квартира идеальной Натт.

На кухне всё стояло на своих местах. Полотенце ровно висело на ручке духовки. Баночки со специями были расставлены по размеру. На столе лежала салфетка с аккуратно подогнутым краем. Даже в конце света здесь сохранялся порядок, от которого раньше становилось тепло, а теперь хотелось кричать.

— Натт? Ты тут?

Голос прозвучал слишком живым.

Ответом стала тишина.

— Дэн?

Имя её мужа повисло в воздухе и растворилось.

Никто не ответил.

Конечно.

Комнаты проверялись медленно, хотя уже было понятно. Коридор. Гостиная. Спальня. Кабинет. Ванная. Даже шкафы. Даже пространство под кроватью, хотя там мог прятаться только страх.

Пусто.

Может, хотя бы коты.

У Натт и Дэна было два кота. Один всегда спал на подоконнике с видом хозяина квартиры. Второй прятался под креслом и появлялся только на звук холодильника. Вечно недовольные, пушистые, наглые, живые.

Теперь не было и их.

Миски стояли у стены. Сухой корм рассыпался рядом маленькими коричневыми шариками. Вода в миске испарилась почти полностью, оставив мутный след по краю. Шерсть на диване осталась, но самих котов — нет.

И только тут пришло настоящее понимание. Птиц ведь тоже не было. С самого пробуждения — ни одной вороны на проводах, ни голубей у мусорных баков, ни воробьёв в пыли. Ни собак во дворах. Ни кошек под машинами. Ни насекомых у разбитых витрин. Никого. Город опустел не только от людей. Живое исчезло глубже. От этой мысли в чистой кухне стало холодно, хотя жара никуда не делась. Но была ещё одна странность. Пепла в квартире не оказалось. На улицах серый налёт лежал почти везде. В подъездах, на машинах, на подоконниках, в трещинах асфальта. В других местах он казался частью воздуха, чем-то мерзким и неизбежным. Здесь — обычная пыль. Домашняя. Без того ощущения, будто она когда-то была чем-то живым. Может, это хороший знак.

Может, Натт и Дэн ушли раньше. Может, успели выбраться. Может, забрали котов. Может, поэтому нет пепла, нет крови, нет перевёрнутой мебели, нет следов борьбы.

За эту мысль хотелось схватиться, но надежда сейчас была плохим спутником. Слишком легко врала.

В гостиной на полке стояла фотография в рамке. Натт, Дэн и девушка между ними. Все трое улыбались, будто в мире не существовало ничего страшнее неудачных семейных снимков. Натт держала руку на плече. Дэн щурился от солнца и выглядел так, словно вот-вот скажет какую-то глупость, чтобы рассмешить обеих.

Пальцы провели по стеклу. Лицо Натт осталось под тонким слоем пыли, но всё равно было живым. Родным. Почти невозможным. Рамка отправилась в сумку. Не как доказательство. Не как вещь, которую нужно сохранить для порядка. Просто если больше не получится встретиться, пусть хотя бы это лицо останется рядом. Пусть не исчезнет вместе с пустыми комнатами, запахом чистого белья и аккуратно сложенными полотенцами.

Некоторое время получилось просто сидеть на диване. Слёз не было. Это тоже казалось неправильным. Боль должна была разорвать, согнуть, заставить задыхаться. Но внутри будто перегорел провод, отвечающий за нормальные реакции. Осталась только усталость без сонливости и один вопрос, который не хотел уходить.

Что дальше? Куда теперь? Жить?

Последнее звучало не как желание. Скорее как обязанность. Раз уж сердце бьётся, нужно двигаться. Раз уж ноги слушаются, нужно идти. Раз уж весь город молчит, нужно искать место, где молчание началось.

Станция. Очаг.

Если где-то и могли остаться ответы, то там. Записи, техника, следы, люди. Хоть что-то, что объяснит, почему город умер, почему нет животных, почему в квартире Натт нет пепла и почему тело продолжает вести себя так, будто ему больше не нужны обычные человеческие вещи.

Бензина в машине было достаточно. Стрелка показывала почти полный бак. Доехать должно хватить.

Перед уходом взгляд ещё раз прошёлся по квартире. Кухня. Полка с фотографиями. Диван. Миски котов. Закрытая дверь спальни. Всё знакомое и уже чужое.

Выбираться пришлось через разбитое окно. Осколки хрустели под подошвами. Во дворе ничего не изменилось. Машина ждала у подъезда, кривая, грязная, с оторванной дверью, но почти живая.

Двигатель завёлся не сразу. Потом всё-таки загудел. Дорога к станции стала дорогой в новое. Спать не хотелось. Есть не хотелось. Пить тоже. Ничего уже не хотелось по-настоящему. Как будто вместе с городом остановилась не жизнь, а способность хотеть. Оставалось только ехать.

Несколько часов тянулись странно спокойно. Машина ползла по разбитым улицам, объезжала провалы, разворачивалась перед завалами, снова искала путь. Иногда приходилось ехать по встречной полосе, иногда — по тротуару, иногда — между двумя брошенными автобусами так близко, что металл скрежетал по боку.

Голубой туман становился гуще ближе к станции.Он не клубился, как дым. Не рассеивался, как обычный пар. Просто висел в воздухе рваными слоями, иногда открывая дорогу, иногда закрывая её почти полностью. От него всё вокруг казалось подводным: дома, столбы, рельсы, остатки рекламных щитов.

Мысли постепенно выстраивались в планы. Найти вход. Проверить, есть ли связь. Искать документы, записи, работающую технику. Понять, откуда пошёл пепел. Найти людей.Кто-то ещё должен быть. Не могло так случиться, что из целого города осталась только одна. Не могло. В домах, подвалах, больницах, машинах, торговых центрах, на окраинах — где-то обязательно должен был быть кто-то живой.

Эта мысль повторялась много раз.

Слишком много.

Станция появилась ближе к вечеру, хотя нормального вечера больше не существовало. Свет почти не менялся. Небо стало серым, только у горизонта проступал холодный голубой оттенок, будто там горел огонь без тепла. Сначала из тумана вынырнули рельсы. Чёрные, искривлённые, местами будто оплавленные. Потом ограда. Потом бетонные конструкции, провал входа, остатки навеса. Здесь разрушений было больше. Асфальт вспучился, как после взрыва изнутри. Металл на перилах посинел. Воздух казался плотнее, тяжелее, и каждый вдох проходил через горло с неприятной прохладой.

Машина остановилась за остатками автобусного павильона. Двигатель лучше было заглушить. Его хрип звучал слишком громко рядом с этим местом. После тишины в ушах ещё несколько секунд жил мотор. Потом исчез и он.

Пальцы коснулись края полотенца внутри, под которым лежал кухонный нож. Большой, тяжёлый, нелепый. Не оружие даже — напоминание о кухне, о доме, о прежней жизни, где ножи нужны были для еды, а не для того, чтобы подходить к мёртвой станции.

Шаги по асфальту звучали глухо. У входа что-то было. Сначала это показалось обломком. Тёмное пятно в голубом тумане. Кусок арматуры. Сломанная стойка. Что угодно, только не человек. Потом пятно подняло голову. Девушка остановилась. Мир на секунду потерял форму. Человек. Живой человек.

Первый порыв оказался почти болезненным: броситься вперёд, закричать, спросить всё сразу. Что произошло? Где остальные? Почему нет связи? Почему нет птиц? Почему в квартире Натт чисто? Почему не хочется пить? Почему тело не устаёт так, как должно?

Но радость оборвалась, не успев стать радостью.

Живой человек в мёртвом городе не обязательно означал спасение.