А. Т. – Наследие Взрыва. Безразличие (страница 7)

Это тоже было ненормально.

На кухне всё выглядело почти как обычно: кружка в раковине, пакет от вчерашней еды, открытая пачка чая. Только на столешнице лежал серый пепел, а на полу хрустело стекло из выбитого окна. Она достала из шкафа бутылку воды, сунула в рюкзак пачку печенья, обезболивающие, бинт, влажные салфетки, маленький фонарик с почти севшими батарейками, документы и наличные, которые раньше казались бесполезным пережитком. Теперь они казались символом цивилизации. Очень хрупким, но всё-таки символом.

У самой двери шаг замер.

Кухня.

Ножи.

Мысль оказалась неприятной, но трезвой. Что ждёт на улице — неизвестно. Пустота не означает безопасность. В мире, где за одну ночь исчезли люди, выбило окна и рухнули дома, глупо выходить с пустыми руками.

Из подставки был выбран самый большой нож. Рукоять оказалась холодной. Настолько обычной, что от этого стало почти легче. Раньше никто не выходил из дома с кухонным ножом под курткой. Раньше мир и не выглядел так, будто этого требует.

В прихожей взгляд скользнул по зеркалу ещё раз. Платок, куртка, рюкзак, нож, пыль на одежде, чужие слишком ясные глаза.

— Всё нормально, — тихо сказала она отражению. Потом добавила: — Я справлюсь.

Первая часть была второй ложью.

Вторая пока оставалась под вопросом.

Перед выходом она неожиданно вернулась к столу, нашла ручку и клочок бумаги. Несколько секунд стояла над ним, не зная, что написать. «Если кто-то придёт» звучало нелепо. «Я ушла к Нику» — слишком буднично. «Я жива» — слишком страшно. В итоге она написала: «Ушла проверить друзей. Вернусь, если смогу». Подумала, зачеркнула «если смогу», потому что от этого становилось хуже, и оставила: «Вернусь». Бумагу прикрепила к двери скотчем.

Юридическая привычка оставлять следы. Документы, письма, отметки, доказательства. Если тебя нет на месте, должно быть понятно, куда ты делась.

Даже если понимать уже некому.

Подъезд встретил темнотой и запахом бетона. Лифт не работал. Панель вызова не светилась, двери стояли закрытые и глухие. На лестнице валялись куски штукатурки, где-то выше хлопала незакрытая дверь. Спускаться пришлось медленно. Не из-за слабости — из-за осколков и темноты. За одной дверью было тихо. Ещё одна стояла приоткрытой, изнутри тянуло пылью и чем-то кислым.

На третьем этаже она остановилась. Это была квартира соседа, который вчера вытягивал телефон к окну и спрашивал про сеть. Дверь приоткрыта на ладонь. Изнутри виднелся коридор, на полу лежала домашняя тапочка. Одна. Вторая валялась дальше, возле перевёрнутой табуретки.

— Эй? — позвала она.

Ответа не было.

Она постояла ещё несколько секунд. Внутри всё требовало зайти, проверить, убедиться. Другая часть понимала: если она начнёт проверять каждую открытую дверь, то не дойдёт никуда. Сейчас у неё есть маршрут. Ник. Тина. Потом дальше.

Но уйти сразу не получилось. Она толкнула дверь носком ботинка и заглянула внутрь. В квартире было пусто. На кухонном столе стояла чашка с чаем, на экране телевизора застыло чёрное стекло. На полу у окна лежал телефон. Рядом — серый пепел, больше похожий на рассыпанную муку. Никакого тела. Никаких следов борьбы. Ничего, кроме этой нелепой тапочки в коридоре.

Она тихо закрыла дверь.

Во дворе пепел хрустел под подошвами. Не снег. Не обычная пыль. Что-то среднее — лёгкое, сухое, серое. Он лежал на лавочках, на детской горке, на листьях кустов, на капотах машин. При каждом шаге поднимался маленьким облачком и оседал обратно.

Воздух был слишком ярким. Солнце било сверху, как в пустыне. Голубой смог делал дальние дома расплывчатыми, почти нереальными. Несколько раз в окнах соседних зданий мерещилось движение, но стоило посмотреть прямо — там не оказывалось никого.

Она шла быстро, но осторожно. Улица, знакомая до последней трещины в асфальте, стала чужой. Магазин через дорогу стоял с распахнутыми автоматическими дверями, которые больше не двигались. Внутри темнели полки, у кассы валялась корзина с продуктами. Вчера здесь покупали вино. Вчера Тина доставала смятую купюру и называла это финансовой стратегией. Вчера Ник шутил про цивилизацию, которая закончилась из-за интернета.

Смешно.

Горло сжалось так резко, что пришлось остановиться.

Нет. Потом.

Дом Ника стоял почти целым. Это стало первым хорошим знаком за всё утро — если это вообще было утро. На фасаде тянулась длинная трещина, почти все окна были выбиты, часть облицовки осыпалась у подъезда. Но здание не рухнуло. Не сложилось внутрь себя, не превратилось в груду бетона.

— Живой, — выдох сорвался сам.

Непонятно, про дом это было или про Ника.

Кодовый замок на двери подъезда не работал. Сама дверь застряла, перекошенная в раме. Она дёрнула один раз, второй. Металл жалобно скрипнул. Она выругалась, упёрлась ногой в нижний край и потянула сильнее, уже не рассчитывая на успех.

Дверь открылась.

Не просто поддалась — рванулась на себя так резко, что она едва не упала назад. Изогнутая пластина у замка треснула, как тонкий пластик. Несколько секунд она смотрела на неё, не понимая, что именно видит. Потом медленно отпустила ручку.

— Адреналин, — сказала она.

Слово прозвучало полезно. Почти как объяснение.

Внутри пахло пылью, гарью и металлом. Лифт, конечно, не работал. Двери были чуть приоткрыты, внутри темнела пустая шахта.

Семнадцатый этаж.

Лестница уходила вверх бесконечными серыми пролётами. В голове тут же всплыли все десять лет курения. Утренние сигареты. Вечерние. «Только одну, день тяжёлый». «Брошу с понедельника». «Брошу после отпуска». «Брошу, когда жизнь станет спокойнее».

Дыхание было частым, но ровным. Ноги двигались легко. Сердце билось быстро, однако без привычного тяжёлого стука в висках. Ладони не вспотели. Перед глазами не темнело. На двенадцатом этаже она остановилась не потому, что устала, а потому что увидела след.

На пыльной ступени отпечаталась босая ступня. Одна. Потом ещё одна — выше.

Следы поднимались по лестнице, но на площадке между двенадцатым и тринадцатым этажом обрывались. Просто исчезали посреди серого бетона. Рядом на стене осталась размазанная полоса пепла, будто кто-то провёл ладонью, пытаясь удержаться.

Она стояла и смотрела на эту пустую площадку слишком долго. Потом заставила себя идти дальше.

Семнадцатый этаж встретил тишиной. И только там пришло осознание: усталости почти нет. Совсем не так, как должно быть. Она поднялась пешком на семнадцатый этаж после катастрофы, с рюкзаком и ножом под курткой, и могла бы идти дальше.

— Потом, — сказала она себе. — Всё потом.

Запасной ключ от квартиры Ника лежал во внутреннем кармане куртки. Они обменялись ключами давно — сначала в шутку, потом оказалось удобно: забрать документы, полить цветы, если кто-то уезжал, оставить забытые вещи. Маленькая бытовая деталь дружбы. Теперь металлический ключ в руке казался последней нормальной вещью в мире.

Дверь открылась не сразу. Замок заедал. После второго поворота щёлкнул.

— Ник?

Голос ушёл в квартиру и растворился.

Ответа не было.

В прихожей стояли его кроссовки. На крючке висела куртка. У стены лежал дурацкий коврик с надписью «Добро пожаловать, если вы с едой», который Тина когда-то подарила ему на день рождения. Всё почти как всегда.

Почти.

Окна выбило. И везде был пепел.

Крупный, серый, хлопьями. На полу, на подоконнике, на диване, на столе. На кружке возле ноутбука. На клавиатуре. На спинке кресла. Будто кто-то открыл все окна во время пожара, но запаха обычной гари не было. Запах был сухой, горький, металлический.

— Ник?

Она прошла в комнату. На столе лежал телефон Ника. Экран треснул паутиной. Рядом стоял стакан с засохшими следами вина на дне. На ноутбуке всё ещё был наклеен стикер: «Не трогать, оно работает на честном слове». На полу у кресла валялась его худи. Та самая чёрная, в которой он вчера стоял у магазина.

Значит, он вернулся домой после прогулки.

Был здесь.

Или почти был.

Мысль оборвалась сама. Додумывать было опасно. Рациональность уже тянула свои холодные пальцы к выводам, но принимать их не хотелось.

На столе рядом с клавиатурой лежала раскрытая записная книжка. Ник редко писал от руки, только когда думал быстрее, чем печатал. На странице было несколько строк, кривых, торопливых:

«Свет снова усилился. Связи нет. Если это из кластера, волна должна была»

Дальше шла рваная линия, будто ручка сорвалась с бумаги. На краю страницы остался тёмный отпечаток пальца. Не кровь. Пепел.

Она медленно опустилась на корточки. Пальцы коснулись серых хлопьев на полу. Они рассыпались от лёгкого движения. На коже остался след, похожий на грязь после старой печки.

В памяти вспыхнул жар перед отключкой. Свет, проходящий сквозь руки. Линии татуировок, налитые белым огнём.

Пепел.