А. Т. – Наследие Взрыва. Безразличие (страница 6)

Слепота.

Слово вспыхнуло в голове коротко и мерзко, как аварийный сигнал. Пальцы вцепились в пол. Под ладонью хрустнули мелкие осколки, боль от пореза пришла с задержкой — слабая, почти неважная. Она попыталась сесть, но тело качнулось, словно после долгой болезни. В висках ударило один раз, второй, третий.

— Нет

Голос сорвался хрипом. Слово прозвучало чужим, слишком сухим, будто горло не использовали несколько дней.

Сколько прошло времени? Минута? Час? День? Ответа не было. Время исчезло вместе со звуками города. Телефон лежал где-то рядом, но экран не светился. Часы на стене остановились. Электронные часы на тумбочке погасли. Ничто больше не доказывало, что мир всё ещё движется.

Взгляд медленно начал собираться. Сначала проявился потолок — мутный прямоугольник над головой. Потом шкаф, стол, край кровати, перевёрнутый стул. Всё расплывалось, как сквозь воду, но очертания возвращались. С каждым морганием комната становилась чётче, и вместе с этим возвращалась не радость, а понимание: она видит. Она всё ещё видит.

Дыхание постепенно выровнялось. Комната почти не изменилась, если не считать того, что всё в ней выглядело так, будто внутри прошла невидимая ударная волна. Кровать стояла на месте. На стуле всё ещё висела одежда, только сам стул лежал на боку. На столе остались кружка, ноутбук, стопка бумаг и ручка, скатившаяся к краю. Шторы сорвало с одного крепления, и теперь они висели криво, будто сломанное крыло.

На полу блестели осколки. Окно было выбито полностью. В раме торчали неровные зубья стекла, а за ними стоял свет — слишком яркий, белёсый, режущий глаза. Он не был похож на нормальное утро. Нормальное утро не выглядит так, словно кто-то выкрутил насыщенность мира до боли.

Подняться получилось не сразу. Ноги дрогнули, но выдержали. Она ожидала слабости, тошноты, боли в мышцах, хоть чего-то обычного после падения и того безумного света. Но тело слушалось. Даже слишком хорошо. Только внутри продолжал пульсировать странный жар — не болезнь, не травма, не температура. Что-то другое. Как будто вчерашняя версия себя осталась лежать на полу, а поднялась уже не совсем она.

У окна пришлось остановиться.

Снаружи был город. И одновременно города больше не было.

Солнце висело над крышами безжалостное, яркое, почти пустынное. Воздух казался пересвеченным. Все цвета стали резче, неправдоподобнее: белые стены домов били по глазам, тени уходили в синий, красные машины на парковке выглядели нарисованными. Между зданиями стоял голубоватый смог — не дым, не туман, а что-то холодное и неподвижное. Он висел в воздухе тонкой пеленой, цеплялся за крыши, лежал в провалах улиц, как вода.

Во дворе не было людей. Ни одного.

Качели на детской площадке едва двигались, хотя ветра почти не чувствовалось. Машины стояли криво, некоторые с открытыми дверями. На асфальте валялись ветки, стекло, куски фасада. На лавках и капотах лежал серый налёт. Пепел. Дальше, за соседним домом, улица уходила к проспекту. Там тоже не было движения — только застывшие машины, выбитые окна и странная пустота.

Некоторые дома почти не пострадали: трещины на стенах, чёрные дыры окон, осыпавшаяся штукатурка. У других провалились крыши. А там, где ещё вчера стояли две знакомые многоэтажки, теперь лежали руины: бетон, арматура, пыль, обломки балконов. Воздух застрял в груди.

Вчера здесь был район.

Сегодня — что-то после него.

Никаких сирен. Никаких криков. Никаких спасателей. Даже пожаров почти не видно. Просто пустой мир, укутанный голубым смогом и пеплом.

Что произошло? Ответа не было. Но одно стало ясно сразу: прежняя жизнь закончилась. Не постепенно. Не с шансом всё исправить. Просто оборвалась, пока она лежала без сознания на полу среди стекла.

От окна получилось отойти не сразу. Ступни будто приросли к полу. Потом взгляд зацепился за зеркало на шкафу, и внутри неприятно сжалось. Нужно было посмотреть на себя. После света. После падения. После того, как что-то прошло через кожу, кости и мысли.

Несколько секунд она стояла перед зеркалом, не решаясь поднять глаза. Потом всё-таки подняла. В отражении была она. Почти обычная: рост метр семьдесят, каштановые волосы, спутанные, с лёгким блонд-мелированием на прядях. Лицо бледное, губы сухие, под глазами тени. Старая домашняя футболка в пыли. На плече тонкая царапина, на щеке след от пола или пепла.

Татуировки на руках выглядели как всегда. Просто чернила под кожей. Никакого свечения. Никакого движения. Никакого белого огня, который перед отключкой будто пробежал по линиям рисунков. Цветы оставались цветами. Дракон — драконом. Мёртвым рисунком, а не живой тварью из света.

Глаза тоже не изменились. Обычные карие, чуть уходящие в зелёный, если смотреть при хорошем освещении. Никаких странных зрачков. Никакого сияния. Ничего такого, что могло бы объяснить жар внутри.

Всё нормально.

Почти.

Взгляд задержался на собственном лице. Слишком чётко. Каждая прядь у виска, каждая пылинка на ресницах, крошечный скол на раме зеркала, тонкая трещина на дверце шкафа — всё было видно. Без усилий. Без привычного прищура.

Очки лежали на тумбочке. Она медленно повернула голову к ним: чёрная оправа, одно стекло в пыли, второе треснуло от края к центру. Сколько лет приходилось начинать утро с поисков очков? Сколько раз линзы раздражали глаза, сохли, терялись, рвались в самый неподходящий момент? Без них мир всегда был мягким и размытым. Лица превращались в пятна, надписи — в полосы, дальние предметы — в догадки.

А сейчас всё было резким. Без очков и линз.

— Да ладно

Звучало не испуганно. Скорее устало. Как будто мир показал очередную невозможную вещь, а сил удивляться уже не осталось.

Она взяла очки, машинально протёрла стекло краем футболки и надела. Мир тут же поплыл, исказился, стал слишком резким и неправильным. Голова отозвалась тупой болью. Она сняла их почти сразу и положила обратно, аккуратнее, чем требовала ситуация. Глупый жест. Бытовой. Будто сломанные очки всё ещё имели значение.

Пальцы коснулись нижних век, будто там можно было нащупать объяснение. Ничего. Просто кожа. Просто лицо. Просто глаза, которые внезапно начали работать так, как никогда не работали.

Травма? Последствия вспышки? Мозг ударился и временно решил, что зрение идеальное?

Глупо.

Но думать об этом сейчас было нельзя.

На ладони, которую она порезала об осколки, осталась тонкая красная линия. Крови почти не было. Она нахмурилась, поднесла руку ближе к лицу. Порез должен был саднить, но боль уже исчезала. Кожа по краям царапины стягивалась медленно, едва заметно, будто кто-то невидимый проводил по ней тонкой иглой, сшивая повреждение изнутри.

Она резко опустила руку.

— Нет, — сказала она пустой комнате. — Вот это мы сейчас обсуждать не будем.

Голос прозвучал твёрже, чем она чувствовала себя на самом деле. Странно, но это помогло. Она всегда лучше держалась, когда проговаривала задачи вслух. В университете так зубрила билеты. На работе — раскладывала чужие катастрофы по пунктам. «Сначала факты. Потом выводы. Потом действия». Этому её научила профессия, а может, просто жизнь: если внутри паника, снаружи должен быть список.

Факты: город разрушен. Связи нет. Людей не видно. Со зрением что-то произошло. Тело ведёт себя неправильно. Ник и Тина неизвестно где.

Вывод: сидеть дома нельзя.

Действия: одеться, взять необходимое, выйти, проверить Ника, потом Тину.

План был плохой, обрывочный, почти детский. Но это всё ещё был план.

Телефон нашёлся на полу возле кровати, экраном вниз. Корпус был тёплым, хотя электричества в квартире не было. Экран не загорался. Кнопка питания не помогала. Зарядка, подключённая по привычке, болталась мёртвым проводом. После нескольких попыток экран всё-таки мигнул слабым значком батареи и снова погас.

Связи не было. Даже если бы телефон включился — что толку? Сети не ловило ещё вчера. А теперь, судя по виду из окна, ловить было нечему.

Пальцы сжали телефон так сильно, что заболели костяшки. Услышать голос Ника. Тины. Любой знакомый голос. Сделать хоть что-то нормальное, привычное, человеческое.

Невозможно.

Сидеть дома тоже было невозможно. Здесь можно было только ждать и сходить с ума: смотреть на пустой экран, подходить к окну, убеждать себя, что сейчас в дверь постучат, зазвонит телефон, включится свет, кто-то объяснит происходящее словами вроде «авария», «эвакуация», «временные перебои».

Нет. Нужно выйти.

Она открыла шкаф и несколько секунд смотрела на вещи так, будто выбирала не одежду, а личность, в которой придётся переживать конец света. Розовый костюм висел на спинке стула, испачканный пылью. Вчера в нём она была юристкой, человеком с расписанием, договором на утро и планом купить нормальный кофе. Сегодня этот костюм выглядел почти насмешкой.

В шкафу нашлась плотная рубашка, старая куртка, джинсы, которые не жалко порвать, шарф и платок. Пришлось одеться слоями, будто предстояло выйти не во двор, а в чужую страну. В каком-то смысле так и было. Платок лёг на волосы, потом закрыл нижнюю часть лица. Открытыми остались только глаза.

Руки автоматически проверили карманы: ключи, телефон, зажигалка, пачка сигарет, хотя мысль о курении почему-то не вызвала привычного желания. Раньше в стрессовой ситуации пальцы сами тянулись к пачке. Сейчас тело молчало. Никакой тяги. Никакого «только одну, чтобы собраться». Просто сухой картон в кармане и равнодушие.