А. Т. – Наследие Взрыва. Безразличие (страница 24)

— Оливия умеет работать с новичками.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, который у меня есть сейчас.

Она повернулась к нему.

— Ты всегда так говоришь?

— Как?

— Будто каждое слово прошло проверку перед тем, как выйти наружу.

Стефан помолчал.

— А вы всегда задаёте вопросы, на которые ещё не готовы услышать ответы?

Карма хотела возразить, но не нашла, что сказать сразу. В этом и была проблема с Р-12. Здесь всё раздражало именно потому, что не выглядело бессмысленным. У каждого правила была причина. У каждого отказа — объяснение. У каждой стены — назначение. И от этого становилось только хуже.

Стефан сделал шаг назад.

— Отдыхайте. Первый день в Р-12 редко бывает лёгким.

— Для вас это звучит как обычная фраза.

— Для нас это обычная фраза.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой.

Карма ещё несколько секунд смотрела на пустой проём. Потом подошла и закрыла дверь сама. Щелчка замка не было. Он не соврал: дверь действительно не запиралась снаружи. Но Карма уже понимала, что в Р-12 замки не всегда нужны. Иногда достаточно правил, наблюдения и города, из которого человеку пока некуда идти.

Она сняла грязную куртку и положила её на стул. Ткань была покрыта пылью, пятнами и следами дороги. Карма провела рукой по рукаву и вдруг почувствовала, насколько устала от этого запаха — дыма, сырости, тумана, старого страха. Ей захотелось смыть всё сразу. Не только грязь, но и последние дни. Или месяц. Или сколько бы времени на самом деле ни прошло.

В ванной в конце коридора вода оказалась горячей.

Карма стояла под душем дольше, чем собиралась. Вода стекала по волосам, по плечам, по царапинам, заставляя кожу щипать. Сначала она просто мылась. Потом упёрлась ладонями в стену и закрыла глаза.

Месяц.

Вечный день. Туман. Адаптированные. Арена. Сердце города. Первичная диагностика. Смешанный подтип. Раздельное размещение. Стефан.

Слишком много слов для одного дня. Слишком много новых названий для вещей, которые ещё вчера — или месяц назад — не должны были существовать.

Когда она вернулась в комнату, чистая одежда показалась чужой, но удобной. Карма села на край кровати и прислушалась. За стеной кто-то тихо говорил. В коридоре прошли шаги. Где-то снаружи прозвучал короткий сигнал, после которого город снова стал обычным, ровным, сдержанным.

Она подошла к окну.

Отсюда была видна часть улицы и дальний край арены. Туман висел над крышами, а свет не менялся. Ни вечернего тепла, ни заката, ни обещания ночи. Только бесконечный день, в котором люди построили город и сделали вид, что так можно жить.

Карма подумала о Викторе. О том, как он сейчас, задаёт ли Оливии слишком много вопросов, дали ли ему комнату, злится ли он так же сильно. Потом подумала о Стефане. О его паузе перед именем, о спокойном голосе, о фразе «достаточно настоящее». Он раздражал её. В этом было даже что-то удобное: легче злиться на одного конкретного человека, чем на целый город.

Она решила, что запоминать его не имеет смысла.

Стефан был просто сопровождающим. Человеком в костюме, частью первого дня, одним из тех, кто объясняет правила и исчезает, когда новичок перестаёт быть новичком. Наверняка он не станет важным. Не для неё. Не в этом городе, где каждый уже носит чужие секреты и слишком аккуратно подбирает слова.

Карма отвернулась от окна и села на кровать.

Да, запоминать его не было никакого смысла.

Это была седьмая ложь.

Глава 9

Карма поняла, что браслета нет, когда машинально хотела поправить его, как делала сотни раз раньше, и только потом поняла, что пальцы попали в пустоту. Она стояла посреди небольшого помещения с выданной сумкой у ног, в чужой серой футболке, пахнущей складом, порошком и чем-то металлическим, и смотрела на левое запястье. Кожа там была светлее, тонкая полоска от привычного давления ещё держалась, но самого браслета не было.

Сначала она просто не поверила. Провела пальцами по запястью, будто вещь могла стать невидимой, потом проверила карманы, внутренний шов куртки, боковой отдел сумки. Ничего. Она вспомнила дом Натт, улицу с серым пеплом, кровь гемокинетички, коридор пропускного пункта и не смогла понять, где именно потеряла его. Возможно, он соскользнул ещё там, за пределами Р-12, когда тварь услышала её голос и ушла. Возможно, он лежал сейчас в чьём-то пластиковом лотке между чужими ножами, батарейками, ключами и обрывками старой жизни.

Она ждала, что почувствует злость. Или хотя бы страх. Браслет был последней вещью от матери, последним тёплым доказательством того, что до волны у неё была жизнь, где была усталая пятница, были сообщения без смысла и планы, которые казались важными. Но вместо этого внутри расправилось странное облегчение. Почти физическое. Как будто с запястья сняли не украшение, а тонкий крючок, за который её всё время тянули назад, в дом, в старые голоса, в лица, которые приходилось вспоминать правильно, с болью и благодарностью.

Карма медленно опустила руку. Облегчение было неправильным, и именно поэтому оно оказалось настоящим. Без браслета мысли перестали возвращаться к семье по кругу, перестали цепляться за мамину фразу о вещах, которые должны быть рядом. Она не стала свободной, нет, это было бы слишком красиво и слишком глупо, но в голове появилось место для других целей. Понять, что с ней. Понять, что такое Р-12. Выяснить, почему Виктор так спокойно шёл сюда, будто возвращался не в убежище, а в хорошо знакомую систему. Узнать, как далеко может зайти её голос, прежде чем перестанет быть её.

Она села на край кровати. Матрас был узкий, жёсткий, с больничной чистотой, от которой хотелось не спать, а лежать ровно и не мешать. На стене напротив висела пластиковая панель с тремя кнопками: свет, вызов, блокировка звука. Последняя кнопка ей не понравилась больше остальных. На столе лежала тонкая папка с правилами проживания, стакан, две таблетки в прозрачном блистере и бумажная салфетка с логотипом Р-12. Логотип был сделан так аккуратно, что становилось неприятно: круг, разделённый на двенадцать секторов, и тонкая линия в центре, похожая на иглу.

Карма подтянула к себе свою старую сумку. Та выглядела нелепо в этой стерильной комнате: грязная молния, вытертая ручка. Она расстегнула её и начала выкладывать вещи на покрывало, не торопясь, почти деловито, как разбирала бы материалы дела перед заседанием. Пачка влажных салфеток, уже сухих по краям. Фотография найденная в доме у Натт. Фотография была чуть согнута, на углу засохло что-то бурое, и Карма провела по этому месту большим пальцем, не понимая, хочет стереть пятно или проверить, настоящее ли оно.

Потом появилась серёжка. Карма нашла её тогда в груде камней, в спешке, среди перевёрнутого дома и битого стекла, и была уверена, что это серёжка Тины. Сейчас уверенность осыпалась. У Тины было столько дешёвых украшений, что она сама не помнила половину, а эту Карма могла видеть на ней один раз или вообще придумать, потому что очень нужно было найти хоть что-то, принадлежащее не пустому дому, а живому человеку. Она положила серёжку рядом с фотографией.

Телефон Ника оказался тяжелее, чем она помнила. Разбитый экран, след от удара на углу, чехол с дурацкой наклейкой, которую он приклеил после спора с Тиной и потом принципиально не снимал, хотя наклейка почти сразу начала отклеиваться. Карма нажала кнопку включения, скорее по привычке, чем с надеждой. Экран не загорелся. Она повернула телефон в руках, посмотрела на чёрную поверхность и попыталась вызвать хоть что-нибудь: его голос, его раздражающее ты опять драматизируешь, его запах сигарет, мятной жвачки и дешёвого парфюма, который он покупал в переходе, потому что разницы никто не чувствует, кроме снобов. Ничего.

Не было ни кома в горле, ни дрожи, ни слёз. Перед ней лежали вещи, которые месяц назад могли бы разорвать её на части, а теперь просто занимали место на сером покрывале. Фотография, серёжка, телефон. Улики из дела, в котором пропали все потерпевшие, все свидетели и сам суд.

Где-то глубоко стало больно. Не остро, не по-человечески, не так, как должно болеть от потери. Эта боль была другой, странно глухой. Она родилась не из страха потерять себя и не из ужаса перед тем, что она больше не умеет любить. Карма почти с раздражением поняла, что не боится этого. Потерять себя звучало слишком драматично для человека, который за последние дни приказал твари уйти и смотрел, как человек разлетается от её желания. Боль была из-за другого: из-за того, что старая жизнь оказалась легче, чем ей казалось. Её можно было сложить на покрывало в три предмета, посмотреть на них сухими глазами и убрать обратно. Не потому что они ничего не значили, а потому что значение осталось там, в месяце, который кто-то вырезал из мира. Оно не перешло за ней сюда.

Карма аккуратно вернула вещи в сумку. Фотографию положила между страницами папки с правилами, сама не зная зачем. Серёжку завернула в салфетку. Телефон Ника сунула во внутренний карман, где раньше носила документы. Потом сняла футболку и застыла перед зеркалом.

Зеркало было слишком чистым и, скорее всего, не только зеркалом. Карма посмотрела на своё отражение без особого интереса и только через пару секунд заметила то, что должна была заметить раньше. На коже не было ни одной свежей царапины. Ни одной. Локоть, который она ободрала о бетон, был гладким. Плечо, куда попал осколок, не болело и не имело даже бледного следа. На ребре не осталось синяка от удара в машине. Она повернулась боком, подняла руку, провела пальцами по коже. Никаких шрамов. Её тело выглядело так, будто последние дни оно не проживало, а стирало.