А. Назар – ГородоВой (страница 8)

Потом был день, когда он не мог спокойно сидеть, ходить и работать, и за ним пришла ночь, когда не говоривший по-русски охранник прогнал его криком, а он чуть не избил охранника и теперь шёл домой с неизбытой тревогой в мышцах и неполученным чувством, какое бы получил, встреться он, как обычно, с девчонкой – что это за чувство, он, естественно, не задумывался и не знал.

Дом стоял каким он его оставил: шестиэтажным, прямоугольным в длину, чуть длиннее квадрата, с жестью на крыше, с раззявленным настежь его, старика, подъездом, со стенами, персиковыми днём и не идеально тихими, как у других домов, ночью, потому что в паре квартир на втором этаже был бордель и по ночам он как минимум урчал, как больной желудок дома. Старик смерил его взглядом снизу, прикинул, не запульнуть ли чем-либо в окно, хотя вообще такие желания для него были не то что не характерны, а попросту впервые посетили его голову, но он не отметил ни то, что впервые, ни само желание настолько, чтоб оно стало сильным и выполнилось – пусть мышцы и были б не против.

Между первым и вторым этажами его встретили лижущаяся парочка и огромная табачно-пудровая женщина, хозяйка, разумеется, борделя.

– Чё, вернулся, хрен старый? – благодушно выпустила она дымом в сумрачно-тёплое лестничное пространство. – И куда вот ты ходишь, бессонница? У меня девки уже вон пари заключили: если просто шататься – проигравшие тебе шокер вскладчину – это самое, а если к кому-то, то презики и попить. Так что колись давай. И чем это ты им так глянулся? – продолжала она, поправляя что-то в области своей раскидистой задницы, под одеждой. – Заметь, – доносилось к нему уже снизу, – ни одна не поставила, что ты жаловаться и стучать!

– Разумеется, это же надо делать ночью, – всё-таки выцедил он сквозь зубы, так, что она не слышала.

Вообще у них были мирные, почти добрососедские отношения, насколько добрососедями могут быть хозяйка борделя и человек немногословный внутри и смурной снаружи.

Он поднялся к себе, отпер дверь и положил неприкаянно свёрток куда-то во тьму. Постояв, опять взял его, не прицеливаясь и не включая свет, и побрёл в чуть более светлую кухню.

Сперва он увидел всё в слабом естественном заоконном свете: по большей части контуры, куски её кожи, выбранные этим светом, что-то перед ней на столе, потом, постояв ещё сколько-то, поставив свёрток на пол или сделав с ним что-то ещё, он не помнил, что, он пошёл в коридор, к выключателю, нажал нужную кнопку, задержался и перед ней, а потом сперва повернул голову и затем всего себя к кухне. Придя туда, он уже знал, что её волосы начали сохнуть: обычно они были хоть выжимай, теперь просто как только что вымытые, и он думал, не вредно ли это. С неё натекло воды, в коридоре, на кухне и на столе. На столе стояла яичница – жест для него от неё. Она сидела в спокойной, но выжидательной позе, как в коридоре перед врачебным кабинетом, как на вокзале, как в метро. Она шевельнулась, когда он вошёл, но не сильно, она подняла на него глаза, выжидательно же и слегка напряжённо. У неё был почти здоровый цвет кожи, которую он впервые видел при свете, начавшая сохнуть, как волосы, одежда, знакомая ему, потому что он её выбирал, слегка всё-таки выдававшие неуверенность пальцы и, кажется, готовность в мышцах, если что, встать и уйти. Как она миновала бордель? Как вообще добралась сюда?

Он не хотел есть. Он пошёл искать, во что можно переодеться, если ей нужно переодеться, а не держать себя мокрой. Она переоделась в ванной, он убрал яичницу в холодильник. Потом он достал постельное бельё, предполагая, что будет спать где-нибудь, а ей отдаст кровать, но она забрала матрас и подушку и всё остальное и затолкала их в ванну. Он не возражал, потому что не знал, как положено. И потому что всё равно бы не возражал.

Уснуть не получалось; был слышен бордель, прямо под их квартирой, иногда звуки в ванной: вода и царапание по стене, впрочем, редко, пойти в туалет он стеснялся, тот был как назло смежный с ванной, когда всё-таки не выдержал, она не спала, она сразу поняла и вышла, а он всю оставшуюся ночь чертыхался на себя за то, что не покупал освежителя (впрочем, он не вышел, пока не додумался залить в толчок хотя бы туалетный утёнок с лимонным запахом). Бельё в ванне было чуть влажным, а на полу появились его книги, хотя девчонка не производила впечатление любительницы читать. Он лежал и думал, что можно бы было сидеть вдвоём молча, всё равно оба не спали, но не вставал и не плёлся в туалет стучать туда с приглашением. К утру он благодарил Бога за старость, поскольку бессонница в старости не делала его заметно маломощней днём, как зрелого и молодого.

Он съел яичницу, умыл на кухне рожу, но она кивком головы перенаправила его для этого в ванную. Тут он заметил, что от неё не пахнет. Вообще ничем своим, только одеждой и влагой, ни мёртвым, ни живым. Не став по привычке ничего думать по этому поводу, он подумал мельком о том, есть ли Бог, которого он благодарил, она же вон существует, но и на этом надолго не задержался, всё равно такого, если ты не Кант и с ним иже, не решишь. Он пошёл на работу, не давая ей никаких указаний. Она попросила зубную щётку жестом. Никаких указаний, поскольку не знал, каких, не был уверен, что вправе давать их, ему ничего от неё не было нужно, он не знал, чего ждать от неё в доме и не ждал ничего.

В автобусе он осознал, что утро влажное и голубое, не на улице, а именно сквозь стекло осознал и подумал, что в такую погоду она бы могла гулять, ему показалось даже, что пару раз он её видел, то на качелях, то на дорожке в парке – в общем, весьма романтичные галлюцинации.

На работе он был вполне собран, думал сколько ему полагалось, о том, о чём полагалось, и, если фоном всплывала девчонка, это не мешало его работе, его работа была с механизмами, он уважал её за то, что давала возможность быть молчаливым внутри и снаружи.

Вечером, закупившись всем необходимым для себя и девчонки (притормознув, например, у отдела гигиенических прокладок, но подумав, что это как с едой: все жизненные циклы у мёртвых останавливаются), он шёл домой, уже до какой-то степени беспокоясь: а что, если дома её не окажется? Что он почувствует тогда? Будет ли тосковать? Волноваться? Пойдёт ли её искать?

В подъезде молоденькая проститутка, курившая на окне в одних колготках и белье, сказала:

– Привет, старый. А где ты бываешь ночью? Заходи к нам, – и, когда он рассеянно обернулся к ней, – Или там интереснее?

Помолчав, он решил ответить:

– Рыбу ловлю.

Он не всегда отвечал, когда спрашивали, поэтому решение его относилось к действию, а не к тому, что сказать.

– А чё ночью?

На сей раз он не захотел придумывать ответ. Он пошёл к себе, и проститутка не возражала.

Ключ долго не мог разобраться с дверью в его руках, потом он вошёл и услышал звук телевизора в комнате.

Они сидели вдвоём на его сложенном диване, одна была мокрая до нитки, пропитавшая собой весь диван, и, кажется, от неё шёл слабый запах ржавчины, вторая была его – ну, понятно, с той оговоркой, что слово это значило знакомство, а не принадлежность. Его опять была влажной, в состоянии «только что из душа» (но не до нитки), а смотрели они какой-то молодёжный типа-юмор со сцены (старик не знал терминов). Увидев его, они, кажется, смутились и поднялись. Он узнал вторую. Он сказал:

– Здравствуй, Ира, – а вот что-то вроде «сидите, сидите» говорить не стал. Хотя мог бы. В смысле он был бы не против, в смысле он просто узнал, что девчонка дома и дальше его мысли и чувства пока не шли.

Ира и его первая квартирантка стояли с довольно прямыми плечами и спинами, обволакиваемыми водой и тряпками, но с неуверенными взглядами, шныряющими одна к другой в гости и быстро, испытующе бросаемыми в него. На запястье и всём предплечье Иры, с тыльной стороны остались вздутые продольные порезы, смотреть на которые было неприятно, как будто кто-то наносит тебе такие же, той же длины, глубины и на тех же местах, но это не больно, скорей неприятно-тревожно, и прекратится это сразу когда отведёшь взгляд. Ирино лицо от природы было каким-то злым, хотя было ясно, что это черты, а не настроение, физическое, а не духовное, по крайней мере, не обязательно духовное и не всегда. Её тёмные волосы добавляли очков этому впечатлению, и незнакомый с ней зритель сказал бы сейчас, что она зла, что кто-то, возможно, сейчас помешает им смотреть их типа-юмор.

– Позвать твою мать?

Она чуть качнула носом и шеей в сторону «нет», но это было так недоделано и нечётко, что трактоваться могло как угодно. Потом она снова встретилась взглядом с его квартиранткой – та была светлей и одного чёткого ощущения от неё не исходило – отвернулась и зашагала в ванную, не быстро и не медленно, его квартирантка пошла за ней, он подумал, что можно сказать «оставайтесь», «смотрите», «я не против» или что-то вроде, но его речевой аппарат был ленив, его мысли регулярно не доходили до языка, от двери ванной девушки обернулись к нему ещё раз, этот взгляд ничего конкретного не говорил, и потому у старика так и не объявилось конкретного стимула, чтоб заговорить словами, а что читалось в его лице, он понятия не имел и не слишком следил за этим, девчонки закрылись, послышался шум воды, и почему-то старик знал, что когда этот шум прекратится, Иры не будет.