А. Назар – ГородоВой (страница 7)

бетонной людьми посеянный,

как зерно – никогда не родится,

никогда не взойдёт, хотя

и погиб, как зерну полагается.

Ну а ты – то, что ты выходишь,

ведь не значит, что ты рождён.

Дом не знает, вернёшься ли ты

нынче вечером и когда-то.

Снеговик, беременный птицей,

вмёрзшей в его живот,

потому что ребёнок думал:

это как с заморозкой покойников

по науке, как с заморозкой

в морозилке продуктов, что

по весне они оживут,

но для этого им нужно тело,

сохранённое. Снеговик

потечёт в подвал, ты посмотришь

на меня через ели, вёрсты,

ЛЭП, дома, рельсы, гаражи

и чего-там-ни-есть-ещё

и совсем не заметишь, как

получилось, что ты течёшь

по солёной капле – в подвал,

ты поселишься там до зимы,

когда можно будет замёрзнуть

и багровым снеговиком

поплестись в дом, беременный мной.

У меня в подвале вода,

а в воде – всё ещё – птица,

не гниёт, не идёт ко дну,

только спит – много-много дней.

У меня в стене живёт брат,

по ночам что-то мне рассказывает,

может, просто воспоминанья,

может, просит найти, отомстить…

Я не знаю, кого искать,

я к зиме жду тебя домой.

У меня в подвале вода,

чистая, а на ней – птица,

не идёт ко дну, не меняется,

но и не оживает вновь.

Погода для стариков

Старик был немногословен внутри себя и снаружи. Он был хмур своим горбатым носом, своей смуглой – не пойми в кого – кожей, своими нечёсаными, нестрижеными, так и не поседевшими волосами, конечно же, хмуро-чёрными, тоже не пойми в кого, своим выражением глаз и бровей, угадайте, какого цвета, вечно будто прищуренных глаз, потому что на них свисали обленившиеся к старости веки, вечно тяжёлых бровей, ещё, впрочем, бодро двигавшихся и тоже не собиравшихся седеть, своим сухим и ещё прямым телом. По ночам он выходил из дома со свёртком, авоськой или пакетом и брёл к реке, тёкшей через его конец города. Река лежала на камнях, земле и асфальте так же хмуро, как он. Она неохотно бралась отражать городское небо, стройки и что бы то ни было, попадавшее в область, которую ей отражать полагалось. Может, поэтому они со стариком сжились и друг друга воспринимали комфортно.

Придя к берегу, нужно было перебираться на остров. Для этого у старика был плот, спрятанный между стенкой сарая и раздевалкой, которыми никто не пользовался, или закинутый на их крышу, или прикрытый брезентом где-нибудь на берегу, смотря по тому, как быстро сопрут предыдущий плот. Для ночей, когда обнаруживалась кража, подходили обломки забора или какой-нибудь выброшенный со стройки контейнер.

Перебравшись, старик осматривался, проверял взглядом и берег, оставленный им, на предмет бомжей или пьяных компашек, проверял островные деревья, башню и сонных уток и, если он был единственным здесь, начинал разыскивать или просто ждать девчонку. Та могла быть в башне, могла гулять в деревьях, могла кормить или гладить уток, которые, как известно, жрут даже во сне, могла плавать где-то рядом, тоже его поджидая, могла сидеть где-нибудь, разведя для них с ним костёр, хотя он сто раз предупреждал так не делать, могла сидеть и не разведя, но всё равно поджидая. Когда она умерла, он точно не знал, она не производила впечатление существа, живущего много столетий, равнодушного, умудрённого и холодного, если только её внутренность не осталась такой же, как в возрасте, когда она стала кем стала. Не знал он точно и кем она стала, то есть как умерла, была ли она утопленницей по собственной воле или случайной.

Она любила журналы для молодёжи и женщин, любила косметику и побрякушки, одежда, в которой он встретил её впервые, была современной, шмотьё её тоже интересовало, но умеренно, любила животных, они не боялись её (но и не льнули, что было ему почему-то слегка приятно), любила слушать всех тех, кого слушает современная молодёжь, по крайней мере, подаренный им айфон был забит у неё музыкой и видео, правда, пользоваться им она могла лишь при встречах с ним, ведь надо было где-то его хранить и подзаряжать, позвонить или написать своим она не пыталась, кажется, мёртвым это запрещено, как и разговаривать. Потому они молча сидели и слушали взглядом, она иногда улыбалась, он этого не умел. В своих пакетах и свёртках он приносил ей журналы, косметику и бирюльки, она игралась с этим, потом зарывала где-то на острове или под водой. Или просто прятала в башне. Еды ей не требовалось. Её имя, как и всё остальное, произнести она не могла, да ему, по большому счёту, и не было любопытно, своё он не называл, потому как зачем, если им всё равно не воспользуются, или просто сам не считал это важным. Перед утром он отправлялся обратно, чтобы успеть немного поспать, потому как всё ещё работал. Ночи старался не пропускать, она тоже, в основном, всегда оказывалась на месте.

Так продолжалось, пока не надумали строить молл.

Торговый центр должен был занимать собой небольшой район, включить в себя реку, её кусок, так, чтобы она текла между магазинов и кинотеатра, ресторанного дворика и детской комнаты, в общем, текла внутри. Остров и его утки как раз превратились бы в контактный зоосад, а по реке организовалось движение на лодках, ближайшие дома встроились бы фасадом во внешнюю стену молла, чтоб выходить из них прямо в него, а два или три из них полностью оказались внутри.

Ограждение появилось не то чтоб внезапно, но всё-таки к ощутимой досаде, хотя чувства старика давно уже не бывали чёткими и интенсивными.

Сначала он не обращал на него внимания, настолько, насколько это было возможно с любым физическим препятствием вроде бревна на пути. Как в любом заборе, в нём была своя щель, как раз на тропе к реке, самой краткой. Когда щель заделывали, он просто перелезал, не удивляясь себе и не ругаясь.

Девчонка стала печальней, по крайней мере, улыбалась реже, смотрела в журналы рассеянней, а на подползавшую к берегам стройку с понятным, хотя тоже не очень-то экспрессивным, налётом тревоги и растерянности. Он следил за ней, когда она следила за стройкой, но не успокаивал, потому что не знал, как, не умел и думал, что это бесполезно. Правда, зачем-то купил ей плюшевую собаку, которую всё равно пришлось хранить у него, потому что все её места для хранения были грязны и влажны, не свободны от тех, кто желал бы съесть этот плюш или использовать для гнезда и логова. Она поблагодарила горчащей усмешкой, и стало понятно, что время прощаться или придумывать.

Придумывать – это было не к старику, встать с пикетом против строительства – так оно никому не мешает, писать во все инстанции – о чём? Оно, как назло, ничему не мешало, не угрожало, не нарушало и не волновало общественность. Его бы самого не волновало, если б не.

Что до девчонки, он ведь не знал и то, может ли она переселиться в другую часть реки, может ли умереть как-то окончательно, как остальные люди, при каких условиях и хорошо это или плохо.

Поэтому он ничего не предпринимал, его остатки чувств грызли его за это, спасибо, довольно беззубо, по-стариковски, его чувства явно были дряхлее, чем он. В конце концов, жил до неё, без неё, и она до и без, и прочие тянучие стариковские очевидности.

Однажды он подошёл к ограде и увидел, что у неё появилась охрана со своим жилищем в гараже, своей собакой, своими – даже не одним – представителями.

Он перелез в другом месте, но в другой раз увидел другой такой же охранный пункт, а потом ещё один, а потом ещё, потому что стройка, как уже сказано, была знатной.

Он начинал отчаиваться, верней, остатки чувства, которое заработало в нём, были остатками отчаяния.

Она подарила ему сделанную ею пепельницу из консервной банки со дна речного, оклеенную затейливым оригами из её журналов, и это значило, что время, потому что раньше она никогда ничего не дарила ему. Он стиснул зубы, губы и стал ещё смурнее своим хмурым носом.