А. Назар – ГородоВой (страница 10)

Когда он вышел, погода сказала ему, что она, конечно, не против сумрачных помещений, ей до них дела нет, но тёплый сентябрь – это не то же, что тёплый июнь, им надо успеть воспользоваться, прежде чем рухнешь в спячку, зимнюю или в гробу. Если, конечно, дряхлость, болезнь или смерть уже не держит тебя безвылазно в сумрачном помещении. Поэтому он подумал, что надо попробовать снять погоду, но какой объект её передаст, по непрофессиональности своей не знал, так что он немного провёл телефоном по небу и солнцу, потом в другом месте, но сомневался, что это стоит свеч. Потом он сидел на автобусной остановке и, т.к. напротив была детская площадка, где были и подростки – на качелях – их было немного для математики, но много для акустики, потому что молодость – это когда тебя много, то он снимал её. Их. А потом рядом сел мужчина и посмотрел на него с таким подозрением, что, когда старик это почувствовал и увидел, пришлось говорить: «День добрый. Не знаете, 37-ому уже поменяли маршрут?» и вступать в дальнейшие тягостные разговоры аж до прибытия 37-ого, который ему не был нужен, но пришлось загрузиться и ехать с мужчиной и пересадкой.

Ещё он думал, что не знает, сколько места и времени помещается в его телефон и влезет ли туда ещё и дом родственницы конструктора.

В этом втором – снаружи он не показался ему стоящим съёмки – было светлее, но бестолково. Всего одна схема, одна модель, остальное – личные письма и дневники, ну, и вещи эпохи, как водится. Занятно, что он не вспомнил об этом, когда вспомнил, что когда-то чёрт-те когда по работе бывал здесь уже. Помявшись, он включил видео перед моделью и схемой и стал объяснять девчонке, что знал сам, а потом подошла смотрительница, которая не знала почему-то ничего и попросила, чтоб он объяснил и ей. А потом оказалось, что половина видео не записалась и надо всё начинать сначала или, если пересмотреть всё, что записалось, то с середины. Тогда смотрительница попросила подождать и привела с собой ещё сотрудницу, и он всё объяснял уже ей, а потом опять был туалет, чай, опять туалет и закрытие музея до завтра.

До центра и немного после он и женщины ехали вместе. Он узнал что-то про их семьи, планы и даже немного про жизненный путь, но не трудился запомнить, что.

Во дворе играла музыка. Две музыки. Одна более яростная и мужская, вторая женская для дискотек, обе из современных, поэтому он не знал их названий и стилей, они шли из двух разных окон двух разных домов один напротив другого, и – в чём была соль – они соревновались друг с другом. Это было понятно из-за того, что окно с мужской яростью включало эту ярость всему двору регулярно, а вот женская дискотека завелась в его, старика, доме и даже, похоже, в его подъезде сегодня. Они перекрикивались музыкой, иногда уступали, чтоб основной звук был у другой стороны, потом менялись первенством, потом шли вровень, уже в подъезде старик понял, что дискотека совсем отключилась на одну фразу, потом отключилась ярость, давая сказать дискотеке, потом опять, надо признать, что ритм или что там ещё должно было быть подобрано, был подобран правильно, когда они были вместе, это не была какафония, это был стройно работающий мелоперфоратор с разделением задач.

– К тебе кто-то приехал, что ли? – спросила хозяйка борделя с перил, и старик понял, из какой квартиры их дома идёт звук.

– Ага, внучка.

– У тебя внучка есть?

– Внучка брата.

– У тебя есть брат?

– Щас я скажу, чтобы выключила.

– Да не, чё там. У меня тоже все веселятся под эту музыку, – она показала носом на дверь, одну из дверей, принадлежавших ей. – Передавай привет.

Старик поднялся к себе и почему-то вздохнул у двери. Почему-то помедлил и открывал дверь тихо и аккуратно, хотя голова его не считала, что надо войти незамеченным, просто он сделал это и уже не следил за тихостью и невидимостью в прихожей, вылезая из обуви и снимая куртку, влезая в другую обувь, никто пока не давал понять, что он услышан и опознан и будет теперь тоже влиять на происходящее.

В квартире было темно и громко.

Он заглянул в комнату: Ира и квартирантка сидели на подоконнике с радио, окно было открыто, они колдовали с громкостью и хохотали беззвучно, поскольку мёртвые не издают звуков, по крайней мере, своих, но так сильно, густо, включённо в это и наполняя пространство собой, что он застыл, чем-то втягиваемый внутрь этого их (чужого) занятия. Раньше он никогда не видел на ней крупных, сильных, больших эмоций. Он никогда не видел её, когда её много. Они не замечали его.

Он пошёл на кухню и принялся готовить какой-нибудь ужин. Он вспомнил, что минимум один человек знает, что он уже дома и может остановить музыку… Тут во дворе послышалась третья партия: Вивальди. Кто-то включил Вивальди так же громко, как ярость и дискотеку. Кто-то из дома напротив. Это было уже какофонией. И это уже надо было кончать.

Вместо этого он спустился на этаж ниже, чтоб встретить хозяйку борделя, но на перилах её уже не было. Он подошёл к двери, одной из, но… брезговал? Да нет. У него были сомнения. Не насчёт того, что за дверью, и не насчёт того, за какой именно она из дверей, хоть он и не знал этого, насчёт того, должен ли он сделать то, что даже не очень хочет, хотя за этим пришёл. Ира не показала, что хочет, чтоб он её пригласил.

Он развернулся и пошагал к себе.

В этот раз его квартирантка была за свадьбера со своим радио, подоконником и улыбкой, т.е. вообще-то его радио, его подоконником и её улыбкой, а Ира танцевала на его полу и потом на его диване и потом опять на его полу, и он отметил: они почти высохли, брызги с неё не летели во все поверхности этого дома, как человек танцующий, она оказывалась лицом то к одной, то к другой части света и потому наконец – это не значит его облегчения, удовлетворения или чего-то ещё, это значит только финал – увидела старика в дверях.

Сначала остановилась она и остановилось её лицо, ставши злым. Он напомнил себе, что это черты, а не эмоции, и улыбнулся ей в знак приветствия. Она улыбнулась, мучаясь и скрывая – якобы – раздражение. Она подошла и дотронулась раненой рукой до плеча его квартирантки. Плечо перестало смеяться, и скоро остановилась их партия в музыке.

Вивальди и ярость какое-то время носились ещё во дворе между окнами и ушами, и ярость, конечно, пыталась вызвать диско на разговор и, может, понять, что с ним произошло, куда и почему оно делось, а Вивальди звучал без перебоев, однажды включённый и, кажется, не вовлечённый в чужие разборки, поэтому ярость сдалась и остановилась, пораненная этим опытом совместного, а Вивальди висел над двором ещё пару минут, как святой, хоть и страстный, очищенным от остальных, потом ему тоже дали покой.

Старик и мёртвые слушали это в молчании и темноте.

Он сказал:

– Классно у вас получилось.

Это было почти настоящее его мнение.

Потом он сказал:

– Я заснял вам полтора музея, можете посмотреть у меня в телефоне. Если интересно.

А потом сказал ещё:

– Ира, ты можешь не уходить. Если хочешь.

Ира ушла. Девчонка смотрела его записи. Он готовил себе еду, а потом безразлично, птичьими порциями отправлял её в себя. Следующий день предстоял тоже выходной.

– Приве-ет! – заорали во дворе. Целясь в окна его подъезда и близких к ним с мёртвой этажей. – Кто слушал Хит fm? – голоса были ржанием молодых парней, там их было несколько и было слышно, что что-то их веселит, сильно, сильнее, чем, как старик думал, можно бы развеселиться от этой ситуации. – Э-эй! – вообще он стал замечать, что голоса молодых парней в последние годы его раздражают: они, как один, отдавали футбольным полем, быком или конём, чем-то, чего физически до опасного много, а умственно до опасного мало, и, если в его дебрях и пробегала мышь мысли: а вдруг его голос в их годы был точно таким же, он не находил это тем, что может быть оправданием.

– Что, совсем оборзели?! Ну-ка чешите отсюда, милиция уже едет!

– У нас полиция сейчас! – это один. Другой, следом: – Заткнись!

– Сам заткнись, урода кусок!

– Да я вообще красивый!

– А он вообще-то красивый!

Им не ответили. Девчонка смотрела на них, прислонясь лбом и плечом к стеклу, она не двигалась, он не видел её эмоций, но затылок её и наклон плеча создавали картину серьёзную или грустную, он сделал шаг, чтоб подойти к ней, но не пошёл.

– Человек, кто слушал радио, – это была кричалка, – выходит сюда!

– И получает в морду, – это было тихо.

– И получает конфетку! – это было громко.

– Та-ак, ладненько, – это было после смеющегося и чуть тише болтающего ожидания, – Кто слушал классику? – это повернулось к дому, своему для парней и чужому для старика и мёртвой. – Выходит и получает пизды! – это было смешно, для них.

– Пидорасы! – это было после ещё одного ожидания. Просто так. Кажется, это не было мнением о тех, кого они звали.

Потом они двинулись в подъезд его и девчонки. Он и она смотрели за ними, теперь уже стоя рядом, а потом подъезд съел и переварил их со всеми их звуками.

Старик и девчонка вернулись к своим, если можно их так назвать без натяжки, делам, но продолжали прислушиваться, не всплывёт ли какой-нибудь звук, рассказавший бы о перемещениях тех парней по подъезду, их приключениях в нём или, может, уже на воле, старик опасался, что с них станется обзвонить абсолютно все двери, но тогда кто-нибудь наверняка прогонит их раньше, чем он, а если они и позвонят ему, то он явно не тянет на слушателя Хит fm, но подъезд ничего не рассказывал. Они слушали ночью, просыпаясь и думая, по крайней мере, он, перестали слушать только на утро, по крайней мере, он, в этот раз она не приготовила никакой яичницы.