А.М. Сунгурский – Второго я не убивал (страница 3)

— Это я пока у себя оставлю.

— Да. Спасибо.

Она обняла его сама. Быстро, одной рукой, потому что в другой держала телефон, но Павел успел почувствовать знакомое движение плеча. Когда Тоня отстранилась, он не удерживал её.

— Напишу, как со сменами пойму, — сказала она.

— Договорились.

Дочь пошла к машине, а он остался возле входа и проводил её взглядом до поворота. Потом достал телефон, набрал Данилу и отошёл от дверей.

Продюсер ответил сразу. Голос оказался моложе, чем Павел ожидал: живой, чуть глуховатый, с привычкой не заполнять каждую паузу.

— Да, Павел Сергеевич. Рад, что позвонили. Эмма сказала, вы пока сомневаетесь.

— Я хочу понять, что вы снимаете.

— Для этого и предлагаю встретиться. Не по телефону же всё обсуждать. Вы сможете сегодня?

— Смогу. Но сначала скажите: вы хотите, чтобы я говорил, что невиновен?

Данила не ответил мгновенно.

— А вы хотите это говорить?

— Нет. Я убил Льва.

Мимо прошли двое подростков с мороженым. Павел подождал, пока они отойдут, хотя вряд ли они услышали его или поняли бы, о ком речь.

Он помнил, как вышел из мастерской в тот июньский вечер. Ворота были открыты. Можно было повернуть к остановке, пройти мимо сломанной скамейки, вернуться домой. Надежда собирала Тоне вещи для поездки к своей матери, и по кухне должны были лежать футболки, которые опять ни во что не помещались. Он мог прийти туда без ножа и без крови, оставшись человеком, с которым Лев больше не хотел работать.

Павел вернулся в мастерскую.

— Мне не нужен оправдательный фильм, — сказал он.

— Тогда приходите и расскажите сами. У нас пока слишком много людей рассказывают за вас.

— Кто?

— Кирилл Гранов согласился на разговор. Надежда ещё думает. С Борисом Низовцевым предварительное интервью уже записали.

Павел остановился у стены. Пакет с экскаватором касался колена.

— Борис живёт здесь?

— Да. А вы не встречались?

— Нет.

— Он, кстати, сказал любопытную вещь. Что вы сами не всё знаете о том вечере.

Павел посмотрел через улицу. В витрине отражался мужчина с пакетом игрушек, плохо знакомый ему в этой одежде и с этой короткой стрижкой.

— О том, что я сделал, я знаю.

— Он говорил о том, что было после вашего ухода.

Глава 2. Человек для фильма

В комнате было душно, хотя окно стояло настежь. На подоконнике лежали две батарейки и бумажный стакан, а перед окном, заслоняя свет, висел портрет Павла.

Он узнал фотографию не сразу. Молодой мужчина смотрел чуть ниже объектива; ворот рубашки упирался в щёку, на подбородке виднелся порез. Снимок сделали после задержания, когда ему впервые дали побриться. Здесь его увеличили до размеров календаря, и порез стал похож на чужой шрам.

— Это рабочая доска, — сказал Данила, заметив, куда он смотрит. — Потом уберём.

Данила Ремизов оказался высоким, узкоплечим мужчиной с короткой бородой. Подошёл пожать руку, потом придержал дверь, пропуская Павла, и переставил с кресла рюкзак. Всё делал быстро, не суетясь; было видно, что он привык освобождать людям место в комнатах, которые ему не принадлежат.

За столом сидела Эмма Лебединская. Она была в тёмно-синем костюме и белых кроссовках, которых Павел никак не мог соединить с прежним её обликом. В суд она всегда приходила на невысоких каблуках, и он узнавал её шаги в коридоре раньше, чем видел.

— Добрый день, — сказала она. — Ты успел поесть?

— Да.

— Хорошо. Садись. Только не сюда, здесь ножка шатается.

Она перетащила к нему другой стул. Павел машинально взглянул на перекладину неисправного и понял, что хватило бы двух шурупов.

— Починить? — спросил он.

— Не сейчас, — ответила Эмма.

Данила поставил чайник. На столе, кроме ноутбука, лежали блокнот, две папки и прямоугольный конверт без марки. Конверт был надорван сбоку. Продюсер подвинул его под блокнот, когда освобождал место для чашек.

— Ты всё ещё с чабрецом пьёшь? — спросила Эмма у Павла.

Он кивнул. Она принесла чай из своей сумки, и от этого небольшого приготовления ему стало неловко: они с Данилой явно успели поговорить о нём до его прихода, распределить, что предложить, о чём спросить и где не давить.

— Давайте сразу про дочь, — сказал он.

Данила сел напротив.

— Давайте.

— Она сниматься не хочет. И ребёнка её не снимать. Фотографии я тоже не дам.

Продюсер открыл блокнот и записал.

— С ней лично мы не договаривались. В сценарии её интервью нет.

— И чтобы из моих слов про неё не сделали…

Павел остановился. Он не знал, как называется то, чего боялась Тоня: когда её имя произносят в одном месте, фотографию берут в другом, а потом она оказывается рядом с ним на чьём-то экране, хотя ни на что не соглашалась.

Эмма поставила чашку.

— Условия по семейным материалам мы оформим отдельно. Без письменного согласия Тони Павел не предоставляет вам её фотографии и домашнее видео. По внуку разговора нет вообще.

— Я услышал, — сказал Данила. — Это не препятствие для съёмок.

— Хорошо. Теперь остальное.

Эмма развернула к Павлу договор. Несколько мест в нём уже были помечены карандашом.

— Я посмотрела проект. Но решение о съёмках твоё. Отговаривать или уговаривать тебя здесь не моя работа.

Данила улыбнулся уголком рта.

— А моя, получается, уговаривать. Поэтому начну с того, что мне нужно.

Он повернул ноутбук экраном к Павлу. На первой странице презентации стояло название: «После срока». Ни лица, ни ножа, ни решётки не было, только пустой двор и человек вдалеке.

— Один фильм. Не серия новостей о преступлении. Человек возвращается в тот же город, где всё произошло, и пытается жить. Те, кто остался здесь, тоже пытаются. У них было четырнадцать лет, у вас было четырнадцать лет. Разные, но прошли у всех.

Павел смотрел на маленькую фигуру в глубине двора.

— Это кто?

— Не вы. Картинка для заявки.