А.М. Сунгурский – Второго я не убивал (страница 4)

— Но зритель подумает, что я.

— На экране этой фотографии не будет. Она нужна, чтобы объяснить настроение людям, которые дают деньги.

Эмма сделала пометку в своём экземпляре. Данила перевернул страницу.

Павел увидел собственную фамилию, имя Льва и несколько стрелок между прямоугольниками. Возле имени Кирилла было написано: «Память семьи». Возле Надежды — «Можно ли начать заново». Его собственный прямоугольник занимал вдвое больше места.

— Надежду вы уже спрашивали, можно ли ей начать заново? — спросил Павел.

Данила на секунду задержал палец над клавишей.

— Это вопрос фильма. Не вопрос, который я собираюсь задать ей дословно.

— Она уже начала. Давно.

— Значит, так и скажет.

Павел откинулся на спинку стула. Сквозь открытое окно слышались удары по металлу; где-то во дворе грузили или разгружали машину. Он надеялся, что встреча окажется обычным делом: столько-то дней, столько-то денег, вот здесь расскажите, здесь посидите. А ему показали схему, в которой Надежда ещё только должна была решить то, что решила много лет назад.

— Я не хочу просить её вернуться, — сказал он.

— Никто вас об этом не просит.

— На бумаге похоже.

Данила закрыл презентацию.

— Тогда поправим. Я вас не для галочки сюда позвал. Вы видите то, чего мы пока не видим.

Эмма посмотрела на Павла, не кивая и не улыбаясь. Он знал этот её взгляд: она давала человеку досказать и одновременно следила, чтобы за собственным раздражением он не пропустил важного.

— Сколько дней? — спросил он.

— Три основных смены на этой неделе. Подготовка, разговоры, площадка. Потом, возможно, ещё одна-две встречи, уже отдельно. Никаких скрытых камер в вашей комнате. Работа — только по согласию хозяина мастерской. Личных людей можем вообще не трогать.

— Какие деньги?

— Сто двадцать тысяч. Сорок авансом, остальное после основных съёмок.

Павел повторил сумму про себя. Это было больше, чем он заработал за три месяца у Виктора. Комната стоила семнадцать тысяч, ещё нужно было отдать за телефон, купить нормальную обувь и наконец перестать считать продукты в магазине до того, как подойдёт к кассе.

Он ощутил короткое, почти физическое облегчение. Данила его заметил. Ничего не сказал, но откинулся в кресле чуть свободнее.

— А если я посреди съёмок уйду?

— Зависит от того, что к тому моменту сделано. Мы прописали порядок. Эмма Георгиевна как раз попросила его уточнить.

— И если мне потом не понравится фильм?

Данила посмотрел на Эмму, потом снова на Павла.

— Вам может не понравиться. Я могу дать посмотреть ваши интервью до финального монтажа, исправить фактическую ошибку. Но обещать вам право запретить всё, что неприятно, не могу. Тогда это будет ваш фильм, а не мой.

Павел покрутил чашку. В чайнике плавали тёмные веточки; одну Эмма зацепила ложкой и стряхнула обратно.

— Мне уже многое не понравилось, — сказал он. — Не в вашем фильме.

Данила кивнул без сочувственного выражения. Павлу это понравилось больше, чем если бы тот начал объяснять, что понимает.

Они разобрали ещё несколько пунктов. Павел читал медленно, возвращаясь к длинным предложениям. Эмма не торопила. Когда он спрашивал, что означает формулировка, она сначала предлагала ему объяснить, как он понял сам, и только потом поправляла. Два места Данила изменил в ноутбуке прямо при них. Новый экземпляр пришлось печатать в соседней комнате, и несколько минут за стеной гудел принтер.

Пока они ждали, Павел подошёл к доске. Его фотография висела рядом со снимком мастерской. Ворота там ещё были зелёные, хотя он слышал, что их давно перекрасили. На торце здания виднелась белая полоса, оставшаяся от вывески прежнего арендатора.

Льва на доске было две фотографии. На одной он сидел в лодке, держа за воротник маленькую девочку; обеими руками она тянулась к воде. На другой стоял возле станка с чашкой в руке. Павел помнил ту чашку: тяжёлую, с синей полосой, из неё всегда пахло дешёвым кофе.

— Кто дал фотографии? — спросил он.

— Кирилл, — ответил Данила. — У них семейные материалы сохранились.

Павел смотрел на девочку в лодке. Ему захотелось спросить, где она теперь. Он удержался: Данила охотно устроил бы встречу, а Павел не знал, как заговорить с ней об отце. Спросить мимоходом тоже не получалось.

— Вы в мастерской будете снимать?

— Да. Помещение сейчас пустует. Договорились на несколько дней. Восстановим только небольшой участок, остальное не нужно.

— Актёр будет?

— На некоторые планы. Похожего на вас в молодости мы искать не собираемся. Руки, движения, общий силуэт. Если вы согласитесь показать, как всё стояло и куда вы шли, это поможет.

Павел отошёл от доски.

— Удар я показывать не буду.

— Не надо. Мы это обсуждали с Эммой.

— Со мной ещё не обсуждали.

Данила поднял обе ладони.

— Сейчас обсудили. Удара от вас не будет.

Вернувшись к столу, Павел заметил, что блокнот теперь лежит ровно, край страницы загнут вниз, а конверт из-под него больше не торчит. Он не придал этому значения: в чужой рабочей комнате почти любая бумага касалась дел, о которых он ничего не знал.

Эмма принесла распечатки. Павел прочёл изменённые пункты и подписал договор. Расписывался непривычно аккуратно, стараясь не выйти за короткую линию. Данила подписал оба экземпляра, свой сразу убрал в папку, второй оставил перед ним.

— А теперь Борис, — сказал Павел.

Продюсер подождал.

— Вы по телефону сказали, что он знает что-то после моего ухода.

Эмма перестала складывать бумаги.

— Что именно ты ему передал? — спросила она Данилу.

— Только эту фразу. Она была в предварительном разговоре.

— Покажите, — сказал Павел.

Данила не потянулся к ноутбуку.

— Я не буду сейчас показывать чужое интервью целиком. Могу позвонить Борису и спросить, готов ли он обсудить это с вами. На общей встрече всё равно придётся.

— Он опять что-то продаёт, — сказала Эмма.

Она произнесла это негромко, словно замечание относилось только к известной ей цене. Павел повернулся.

— Почему опять?

Эмма закрыла папку.

— Потому что Борис всегда знает, когда его рассказ нужен. Сначала выясним, о чём речь.

— Вы с ним недавно говорили?

— Говорила.

— Обо мне?