А.М. Сунгурский – Цена переправы (страница 9)

— Не знаю, сколько осталось.

Бран облизнул сухую губу.

— Когда мне было двадцать, я однажды поспорил на десять лет. С одним дураком, который торговал щепой. Он говорил, не подниму бочку с водой. Я говорил, подниму. При мерщике, конечно, спорить никто не собирался. Так, языком.

Он поставил кружку.

— Теперь всё вспоминаю. Как легко сказал. Словно чужое.

Тарен не знал, что на это ответить. Он расправил сползшее одеяло, хотя Бран мог сделать это сам, и сразу убрал руки.

Ива вернулась в середине утра. С ней пришёл молодой мужчина в слишком широком пальто. Правая щека его была заметно темнее левой: возле скулы расползалась большая родинка. Он остановился на пороге, увидел Брана и потянулся снять шапку. Кисть не слушалась. Шапка упала, и мужчина смотрел на неё, не наклоняясь.

— Сева, — сказал Бран. — Ты меня вперёд пустил.

Мужчина кивнул.

Ива подняла шапку, усадила его на лавку. Под пальто у него была новая свадебная рубаха, шнурок на вороте ещё не успел обтрепаться. На запястье Тарен заметил широкий красный след.

— Сева Петрель, — представился мужчина. — Мне сказали, вы умеете жалобы.

Тарен посмотрел на Иву.

— Я сказала: можешь проверить жетон, — поправила она. — Он пришёл в лавку за мазью для суставов. Я спросила, с какого прохода.

— Вчерашнего, — сказал Сева. — У меня жена здесь. Мы весной расписались, а переехать смог только сейчас. Надо было хозяину закончить крышу. Я кровельщик.

Ему было двадцать семь. Это выяснилось не сразу: на вопрос Тарена он ответил «не знаю», потом извинился и назвал возраст. Седина в бороде ещё не успела отрасти. Волосы у висков были обычные, тёмные. Но кожа под глазами лежала тяжёлыми складками, а руки дрожали так, что Ива придерживала кружку, пока он пил.

Бран молча подвинулся на кровати, освобождая место. Сева не сел рядом.

— Ная не хочет, чтобы я говорил, — произнёс он. — Она говорит, всё поправят, если не шуметь. Нам обещали комнату при лечебнице. Сегодня придут за нами.

Тарен попросил жетон.

Сева достал его из-за ворота. Шнурок был завязан тремя узлами.

— Не режьте. Ная завязала.

Рамка осталась в мастерской. Тарен уже собирался за ней, когда Ива положила на стол знакомый футляр.

— Сапожник передал. Ты задний засов вчера не опустил. Я зашла спросить, можно ли ещё подержать тележку.

Тарен отчётливо вспомнил, как тщательно проверял передний замок. Про задний засов он забыл. Он поблагодарил Иву и развернул рамку.

У Севы тоже было два следа. Квитанция обещала один год. Медицинское заключение он получил уже после прохода, и в нём опять говорилось о слабости, замеченной заранее. Только подпись была другая: действующего лекаря, которого Тарен не знал.

Мара, вернувшись с солодовни, прочла оба заключения.

— Старый бланк могли взять по дурости, — сказала она про лист с именем Нестора. — Это ещё не доказывает, кто врёт. А вот то, что оба якобы слабы заранее, пусть объяснят при мне.

Она велела Севе расстегнуть рубаху. Осмотр занял долгое время. Тарен вышел во двор и сел на скамью возле колоды. Под ногами рассыпался овёс. Утка, просунув голову сквозь щель сарая, следила за каждым его движением.

На улице кто-то окликнул его. У ворот стоял сосед-сапожник, придерживая локтем свёрток.

— Дверь тебе прикрыл, — сказал он. — А это твой заказчик принёс. Ругается, весы нужны. Я сказал — заболел.

— Спасибо, Мит.

Сапожник передал свёрток: там лежали бронзовые чаши с распиленными подвесами.

— Что у вас тут?

— Люди после переправы.

Мит помолчал, глядя на окна.

— У моей сестры тоже было. Не так сильно. Мы решили — дорога.

— Когда?

— В начале лета. Она теперь у сына, в Долгом.

Тарен поднялся.

— Жетон сохранила?

— Отдала. Ей за него две серебрушки вернули. Сказали, возвращают излишний сбор. Она обрадовалась.

Сапожник потёр большим пальцем щетину на подбородке.

— Если будешь писать ей, не пиши сразу страшного. Она и без того спит плохо.

Он ушёл. Тарен остался возле калитки с чужими весами в руках. Две серебрушки стоили примерно столько же, сколько хороший ужин на постоялом дворе. Люди получали деньги, избавлялись от непонятной медной вещи и старались забыть плохую дорогу.

К полудню у него было уже три имени. Третье назвал Сева: Олна, женщина с двумя узлами, нанявшая угол у прачки возле глиняного карьера. Он помнил её потому, что она всю очередь рассказывала, как повезёт на восток семена красной фасоли. На западе фасоль вымерзала.

Ива взяла свой плащ.

— Сходим.

— Я один.

— Женщина не знает тебя. А мне нужно навестить прачку: она наш постоянный покупатель. Идём.

Мара велела вернуться до вечерней раздачи порошков. Бран и Сева остались у неё. Перед уходом Тарен записал, что принял второй жетон; Сева расписался с трудом и попросил Иву написать рядом имя жены — чтобы и она знала, у кого искать.

К глиняному карьеру вели три улицы, одинаково испорченные телегами. В колеях стояла вода цвета молока. Ива шла по краю, выбирая камни, а Тарен раз за разом попадал в грязь. Он привык к шести сухим переулкам между домом, рынком и мастерской. Посад за это время вырос к югу целой новой улицей.

— Ты здесь давно? — спросил он.

— Шестой год.

— Почему одна переехала?

— Учиться. У нас аптекарь брал только родственников. Здесь мастер Бела брала того, кто различит девясил и плохую морковь.

— Различила?

— Сначала нет. Потом научилась.

Она перешагнула канаву, обернулась помочь ему с футляром.

— Отец продал двух коней — на дорогу, жильё и учение. Год на переправе я отдала сама. А он всю дорогу твердил: кони всё равно старые. Потом три года возил бочки сам.

Тарен посмотрел на свою ладонь. На ней ещё оставалась светлая полоска от ремня футляра.

— Он хотел, чтобы ты знала?

— Про коней? Он хотел, чтобы я думала, будто не знаю.

Они дошли до низкого дома, с трёх сторон завешанного бельём. На верёвках стояли мокрые простыни, как стены комнат без крыши. Прачка впустила их неохотно: посетители приносили грязь, за которую никто не платил.

Олна сидела возле таза с фасолью. Разбирала зёрна здоровой рукой. Другая лежала на коленях, завёрнутая в полотно.

Ей был шестьдесят один год. Выглядела она старше своих лет, хотя не настолько, как ожидал Тарен после встречи с Браном. Говорила чётко, с раздражением, и первой спросила, кто их прислал.

Ива назвала Брана и Севу.