А.М. Сунгурский – Проект 2045 (страница 27)

В феврале Никита узнал, что ей давно трудно удерживать ткань.

Не всякую и не всегда. Софья спокойно раскладывала лекала, поправляла складку ладонью, могла целый час разговаривать о посадке. Потом брала мелкую застёжку и отпускала раньше, чем заканчивала движение. Боль жила у основания левого большого пальца; сильный щипок отзывался там, где он соединялся с кистью.

Она уже приспособилась. Держала тяжёлый край на столе, вместо того чтобы тянуть на весу. Некоторые инструменты обернула мягким материалом. В дни длинных примерок просила коллегу принять часть ручной работы, объясняя это спешкой. Никита вспомнил ноябрьский стол после полёта Рафаэла, ткань у него на руках, мать возле застёжки. Тогда она ни разу не сказала, что ей больно.

— Почему не рассказала?

— Я рассказывала, что рука устаёт.

Он не помнил. Помнил другие жалобы, более понятные для немедленного ответа: душное помещение, задержанный материал, человека, который снова изменил размеры после последней примерки. Руку, наверное, положил туда же.

О состоянии сустава она знала до его приезда. Уже ходила на консультации, меняла нагрузку. Теперь ей предложили восстановительный курс, и она сама попросила Никиту посмотреть описание: хотел ли врач менять что-нибудь ещё или она правильно поняла границы.

Никита прочёл. Здесь всё было именно так, как объяснили матери: местное восстановление с последующим возвращением к нагрузке. Внешность, остальные органы и способы мышления не затрагивались.

Он приехал с ней на следующую встречу и услышал, как Софья задаёт вопросы, которых не было у него в списке. Когда она сможет держать булавку? Придётся ли отменять все примерки или можно оставить те, где руки свободны? Кого позвать для подмены, если очередную проверку перенесут?

Ему хотелось спросить о максимальном возможном результате. Ей — о ближайшем заказе.

Основную часть курса покрывала её программа медицинского обеспечения. Личную доплату Софья уже отложила. Никита предложил взять её на себя; мать ответила, что лучше он поможет выбрать дни, когда действительно сможет приехать. Он назвал три. Один потом пришлось изменить из-за его собственной процедуры, и сообщить об этом оказалось труднее, чем обещать деньги.

Лечение началось в феврале. В первые недели рука не превратилась в новую. Софья продолжала беречь захват, делала только разрешённую часть работы, возвращалась на проверку. Никита иногда приезжал после своего занятия и сидел рядом молча. У него голова уставала от ещё не освоенных возможностей, у неё пальцы — от слишком знакомых движений. Они слушали, как за стеной кто-то без конца перематывает одну музыкальную фразу для репетиции.

В начале марта она прислала короткую запись. Держала левой рукой край ткани, правой застёгивала маленькую пуговицу. Потом расстегнула и застегнула ещё раз, рассмеялась за кадром и сказала, что теперь он наверняка потребует десять повторов.

Никита пересмотрел запись несколько раз. Не из-за проверки.

Через неделю увидел то же движение сам. Мать всё ещё меняла положение руки раньше, чем было нужно. На его вопрос ответила, что ждёт прежней боли, хотя та уже не приходит так, как раньше.

К очередной встрече Никита принёс другое предложение.

Женщину в жакете звали Тамара. Она репетировала роль, в которой приходилось долго стоять, затем резко поворачиваться и поднимать обе руки. Софья попросила показать этот поворот. Никита отпустил рукав слишком поздно и на мгновение удержал Тамару за собой.

— Вот, — сказала та. — Если зрители будут так же помогать, я до конца не уйду.

Мать отобрала у сына ткань и назначила ему более простую работу: придерживать свободный край, пока она закрепляет новую линию. На этот раз объяснила, когда отпустить.

Никита выполнил всё правильно. Тамара повернулась, рукав пошёл за плечом и перестал собираться в неприятную складку.

— Теперь могу сердиться, — сказала она. — Раньше получалось, что прошу разрешения.

Софья велела повторить с другой стороны. Пришла коллега, принесла узкую полосу ткани и спросила, каким будет окончательный край. Они обсуждали цвет, пока Тамара держала руки поднятыми. Потом та опустила их сама.

— Я уже согласна на любой. Кровь важнее оттенка.

Софья извинилась, забрала у неё жакет и отпустила переодеваться. Никита заметил, что мать почти не пользуется ножницами: большую часть сегодняшней работы составляли разметка и примерка. Она вернулась к делу, но ещё не пыталась прожить весь прежний день без перерыва.

Его планшет лежал на стуле под шарфом. Изображение успело погаснуть.

— Что ты хотел показать? — спросила Софья, складывая снятый жакет.

Он включил экран.

Два варианта лица почти не различались. Никита специально убрал всё, что могло показаться чужим: слишком ровные щёки, не её линию рта, искусственную густоту волос. Получилась женщина, которую он помнил молодой, только без точно повторённой старой фотографии. Средство построения вариантов предупреждало о приблизительности; ему хотелось, чтобы мать увидела возможность прежде оговорок.

Софья взяла планшет правой рукой.

— Это я?

— Один из вариантов. Можно сохранить больше нынешнего. Здесь довольно мягко.

Она увеличила изображение, посмотрела на рот, потом переключила на второе. Вернулась к первому.

Никита приготовился объяснять, что омоложение не требует отказаться от уже выбранного лечения. Это отдельный курс, другая нагрузка и другое время. Он ничего не записывал за неё, никому не отправлял заявку. Ему казалось важным сначала успеть сказать всё это.

— Не хочу, — сказала Софья.

— Посмотри второй.

— Я посмотрела.

Она вернула планшет. Он держал его перед собой, не опуская.

— Ты думаешь, это помешает работе?

— Нет.

— Тогда что?

Софья потянулась за мелом, увидела, что он лежит возле Никиты, и попросила подать. Он подал. Мать отметила на жакете место для застёжки.

— Мне так нравится, — сказала она.

Ему этого оказалось мало. Не потому, что ответ был непонятен. Он слишком хорошо видел, как убрать то, что ему самому казалось потерей: возраст, утомление, будущую необходимость снова ждать у её двери результата лечения. Подготовил два лица, а за ними держал целую жизнь, в которой матери ещё долго не понадобится его помощь.

— Лицо можно не менять. Есть другие части программы.

Она положила мел.

— Никита. С рукой я к тебе пришла. Остальное ты принёс сам.

Он молчал.

В соседнем помещении Тамара что-то сказала коллегам. Раздался громкий смех. Мать обернулась на звук, как человек, которого ждёт собственная компания. Никита впервые за весь разговор почувствовал, что задерживает её.

— Я же не настаиваю.

Софья посмотрела на планшет в его руках.

Он выключил его.

После примерок они пили чай в маленькой комнате с сушилкой для одежды.

Софья сама вернулась к руке. Спросила, когда исчезнет привычка отпускать раньше боли. Врач говорил о постепенном возвращении движений; Никита мог объяснить другую часть, ту, которой занимался сам.

Он рассказал, как после изменения новый результат ещё не совпадает с ожиданием. Начал приводить в пример Рафаэла. Мать вспомнила примерку красного верха: пришлось просить его сесть ещё раз, потому что сначала он сел слишком осторожно, стараясь ей понравиться. По такому движению она не могла понять, удобно ли ему на самом деле.

— Значит, опять привыкать, — сказала она.

— Да. Но не заставлять себя каждый раз, будто надо доказать, что уже всё хорошо.

Софья подержала чашку левой рукой, затем обхватила обеими.

— Я всё равно жду. Пока застёгиваю, уже знаю, где заболит.

Мать рассказывала о следующей постановке. Тамара должна была выйти в вещи, которая на первый взгляд казалась простой, а при движении меняла силуэт. До болезни Софья соглашалась на такую работу без размышлений. Теперь оставила за собой только часть; длинные ручные операции передала коллеге, заранее разделив оплату. Вернуть всё себе после удачного восстановления было бы легко. Она пока не собиралась.

Никита спросил, нужен ли помощник на следующую примерку.

— Нужен. Будешь записывать номера деталей, пока мы двигаем булавки. Я потом половину своих пометок не разбираю.

— Я могу принести камеру.

— А я могу принести сына с карандашом. В четверг к пяти.

Он проверил календарь. К пяти не успевал; договорились на половину шестого. Софья вписала его имя рядом с Тамариным.

Уходя, мать остановилась у зеркала в коридоре. Подняла волосы, посмотрела на открывшуюся шею, отпустила. Сказала, что хочет постричься короче, и спросила его мнение.