А.М. Сунгурский – Она опять врёт (страница 9)

— Дочь говорит, видела вас. Я передала именно это.

— Передали с уверенностью?

— Я не присутствовала. Как я могу с уверенностью?

— В таком случае объясните ей, пожалуйста, что узнать человека издалека и точно его видеть — разные вещи.

— Она говорит, видела лицо.

Учительница открыла сумку, потом закрыла. За дверью хлопали шкафчики, переговаривались две женщины. Одна спросила другую, у кого ключ от методического кабинета.

— Татьяна, сейчас погиб человек. Вы ведь понимаете, что это уже не наша внутренняя школьная история?

— Понимаю.

— Поэтому я прошу вас…

— Что именно вы просите?

Любовь Андреевна посмотрела на неё устало и неприязненно.

— Я прошу не делать меня виноватой на основании слов ребёнка, который уже однажды…

Татьяна перебила:

— Я не говорила, что вы виноваты.

— А что вы говорили?

— Что Кира видела вас со Светланой. Если бы она видела меня, я бы сказала, почему мы там стояли.

За дверью замолчали. Татьяна поняла, что говорила слишком громко. Учительница тоже поняла и подошла закрыть дверь плотнее, но та не защёлкивалась: язычок упирался в косяк. Пришлось оставить как было.

— Мы разговаривали здесь, в школе. После собрания, — сказала Любовь Андреевна. — Вы сами это видели.

— Я видела, как вы её позвали.

— Вот. Мы уточняли некоторые вопросы.

— Потом?

— Потом я ушла домой.

— Вы через заднюю калитку ходите?

Учительница медленно взяла со стола очки и вытерла мокрую дужку.

— Я хожу разными дорогами. До свидания, Татьяна. Меня ждёт класс.

Когда они вышли, у шкафчиков никого не было. Осталась синяя кофта, перекинутая через спинку стула, и кружка с надписью про лучший класс. Татьяна пошла к выходу, не глядя по сторонам. Внизу охранник спросил, всё ли она решила.

— Не знаю, — ответила она.

Он кивнул, словно это был обычный ответ школьных родителей.

До назначенного времени оставалось ещё несколько часов. Дома Татьяна пыталась погладить чистые наволочки хозяйки квартиры: их было всего четыре, они лежали с воскресенья. После второй выключила утюг, проверила, что действительно выключила, и пошла к школе слишком рано.

Кира вышла одна. Увидела мать и резко свернула вдоль ограды.

— Стой. Нам в другую сторону.

— Я знаю.

— Что случилось?

Дочь не ответила. Татьяна догнала её возле остановки.

— Любовь Андреевна к тебе подходила?

— Она при всех сказала, чтобы мы не придумывали подробности. На меня не смотрела.

Татьяна представила себе класс: двадцать с лишним детей, учительница у доски, тщательно отведённый взгляд. От этого взгляда нельзя было защитить дочь никаким разговором в пустой учительской.

— Она твоё имя называла?

— Не надо, мам. Пожалуйста.

— Что не надо?

— Идти обратно. Писать. Звонить. Ты начинаешь защищать, потом хуже.

Кира встала за остановочный павильон, спрятавшись от дороги. Под стеклом висела афиша детского концерта. У улыбающегося мальчика на афише кто-то дорисовал усы. Татьяна заметила, как дочь посмотрела на них и отвела глаза.

Они поехали на автобусе. Кира села у окна, прижала рюкзак к животу и всю дорогу не вынимала телефона. Татьяна держала в сумке свой паспорт, свидетельство о рождении дочери и школьный бланк согласия, который попал туда по ошибке. В здании следственного отдела её попросили подождать. На стене висели часы, и каждая минута у них начиналась с сухого щелчка.

Резников вышел сам. Он был моложе, чем Татьяна представила по голосу, в простой тёмной рубашке. Спросил, не холодно ли им в коридоре, указал на батарею возле другого окна.

— Сначала поговорим с вами. Дочь пока здесь. Полина Викторовна сейчас подойдёт.

Татьяна посмотрела на Киру.

— Я подожду, — сказала та раньше, чем мать успела спросить.

В кабинете Резникова на подоконнике лежала стопка папок, прижатая банкой растворимого кофе. Татьяна смотрела туда, пока он записывал её данные. Потом он объяснил порядок разговора, права, ответственность и предложил рассказать о вчерашнем вечере с того момента, как она пришла в школу.

Сначала рассказ получился длинным и ненужным: отпросилась со смены, не было автобуса, опоздала, села возле Савельева. Резников её не останавливал. Лишь один раз уточнил, откуда она узнала время окончания собрания.

— По ощущениям. В магазине потом посмотрела на телефон, было девятнадцать двадцать две.

— Чек сохранился?

Она стала рыться в сумке. Нашла аптечный, отдала ему не тот, забрала обратно. Магазинный лежал в пакете с хлебом, а бумажку на кухне оставил Олег — это был его чек, не её.

— Дома. Если не выбросила.

— Найдёте — сообщите. Если не найдёте, тоже скажите. Не подбирайте похожий.

— Зачем бы мне подбирать?

— Иногда люди хотят помочь и приносят вчерашний вместо нужного. Я поэтому уточняю.

Он спросил про ссору. Татьяна повторила вчерашние слова, а на фразе «Ты же только что сказала» сбилась: в школе она на «ты» обратилась к Светлане впервые за долгое время. Резникову это было неважно. Ему было важно, куда Погодина направилась, когда Татьяна пошла к лестнице, и видел ли кто-нибудь ещё их разговор.

— Я её за руку не хватала, — вдруг сказала Татьяна.

Он поднял голову.

— Я об этом не спрашивал.

— Она меня за рукав тронула. Я убрала её руку. Это всё.

Резников помедлил, затем записал и это.

Про февраль он спросил отдельно. Татьяна рассказала. Не стала объяснять, что дочь защищала её от унизительного ролика, пока он не спросил о причине. Назвала и сообщение о трёх тысячах, и то, как выяснилось, что оно поддельное.

— Сохранилось?

— У меня и у Инны. Наверное, у многих.