А.М. Сунгурский – Она опять врёт (страница 11)

— А учительница узнает, что это я?

— Сведения о разговоре просто так не распространяют. Но она уже знает от твоей мамы, что ты сообщила о встрече. Я правильно понимаю?

Татьяна ответила, что писала Любови Андреевне Скворцовой. Кира отвернулась.

Резников не стал обещать, что никто ничего не узнает. Записал телефон Олега, проводил их до двери.

В такси дочь закрыла глаза и прислонилась лбом к стеклу. На поворотах её качало. Татьяна попросила водителя сделать музыку тише, и тот выключил совсем.

Возле дома Кира неожиданно взяла мать за рукав.

— Я не придумала их.

— Я слышала, что ты сказала.

— Не это. Ты всё время так отвечаешь.

Татьяна стояла с открытой дверцей, не зная, выйти ей или сесть обратно. Водитель смотрел на них в зеркало.

— Кира, пойдём домой.

Дочь отпустила рукав. Через лужу возле подъезда они переступили по одному кирпичу, который кто-то положил в воду утром. Татьяна подождала, пока Кира откроет дверь ключом.

Уже на лестнице пришло сообщение от Инны.

«Яся говорит, Киру сегодня забрали спрашивать. Это правда? Позвони мне. Они вчера вместе не гуляли».

Глава 5. У задних ворот

Инна приехала сама. Поставила у двери пакет с яблоками, хотя её никто не просил ничего покупать, и не стала снимать куртку.

— Яся у бабушки была. С половины седьмого. Я её после работы забрала.

Татьяна стояла посреди кухни. За стеной Кира включила воду в ванной. Шум не прекращался так долго, словно она собиралась вымыть всю квартиру.

— Я ей написала, — продолжала Инна. — Спросила, может, до бабушки успели погулять. Говорит, после уроков виделись, потом нет.

— Я поняла.

— Ты только не подумай, что я…

— Инна, я поняла.

Она подвинула гостье стул. Та наконец расстегнула куртку, но садиться не стала.

— Нам второй раз это не надо. Я тебе честно говорю. Яся в феврале неделю плакала, что Киру сдала. Я ей объясняла, что правильно сделала, а она всё равно. Сейчас она ни при чём.

Вода выключилась. За дверью ванной стало тихо.

Татьяна позвала дочь. Кира вышла, вытирая руки о штаны, хотя полотенце висело на своём месте.

— Мы вчера не гуляли, — сказала она сразу. — Я просто так сказала.

Инна посмотрела на Татьяну.

— Зачем? — спросила та.

— Чтобы ты не ругалась, что я одна.

— Ясей решила прикрыться?

— Я не прикрывалась.

— А как это называется?

Кира сжала губы. Татьяна почувствовала, как их разговор возвращается на знакомую дорожку: сейчас она повысит голос, дочь заплачет или закричит, Инна станет просить их обеих успокоиться. Потом все будут долго объяснять, что имели в виду.

— Хорошо, — сказала Татьяна. — Я сообщу следователю, что вы не были вместе.

Кира вскинула голову.

— Мам!

— Ты там сказала, что была с Ясей. Я не могу оставить это так.

— Тогда они вообще ничего не…

Она осеклась. Инна взяла сумку.

— Я пойду. Таня, ты позвони, если что. Но Ясю, пожалуйста, не надо.

После её ухода Татьяна закрыла дверь и прислонилась к ней затылком.

— Где ты гуляла одна?

— Я сказала. У школы.

— Почему именно там?

— А где мне можно? До вокзала можно? До торгового можно? Никуда нельзя. У школы тоже теперь нельзя.

— Я спрашиваю про вчера.

Кира заплакала внезапно, зло, как будто слёзы сами её оскорбляли. Ушла к себе, но дверь не захлопнула. Татьяна слышала, как она несколько раз втянула носом воздух.

Она позвонила Резникову. Сказала, что в рассказе дочери нужно кое-что исправить. Он выслушал, попросил контакты Инны, уточнил, сама ли Кира признала, что была одна.

— Да. Только что.

— Я понял. Свяжусь с вами, если понадобится дополнительное действие. Пока запишите её слова как помните. Не заставляйте восстанавливать весь вечер заново.

— Получается, она и вам соврала.

— Получается, рассказ о Яне нужно проверить. Я это услышал.

Сначала Татьяна вытряхнула пакеты из-под вчерашних покупок, заглянула в кухонный ящик. Магазинного чека не было. Сообщила Резникову: «Чек не нашла».

Потом она открыла тетрадь с тремя подбородками. На новой странице написала время, затем фразу Киры: «Чтобы ты не ругалась, что я одна». Ручка плохо писала на месте, куда упала капля от мокрого рукава.

Она могла бы остаться дома и каждые пять минут заглядывать в комнату дочери. Вместо этого позвонила матери, спросила, можно ли привести Киру на пару часов. Мать жила в соседнем доме, на первом этаже. Сказала, что суп ещё горячий.

Кира удивительно легко согласилась. Возможно, у бабушки её ждало меньше вопросов.

Татьяна отвела дочь, купила по просьбе матери молока, а потом пошла в сторону школы. Она никому не сообщала, куда идёт. От этого было неприятно: только что требовала отчёта от ребёнка, а сама свернула у магазина и ускорила шаг.

У главного входа стало пусто. Микроавтобус уехал, в окнах первого этажа зажгли свет. За сеткой спортивной площадки стоял одинокий человек в рабочей жилетке. Татьяна пошла вдоль ограды, туда, где школьные пятиэтажки кончались и начинался проход к стадиону.

Она давно не ходила здесь пешком. Кира когда-то каталась по этому асфальту на самокате, и Татьяна несла за ней куртку: дочери было жарко даже в ноябре. Касса тогда уже не работала. У круглого отверстия в окошке дети продавали друг другу камни и кленовые семена.

Теперь к ручке двери была привязана полоска ленты. На снегу перед ней стояли две пластмассовые банки с гвоздиками. Стена казалась ниже, чем Татьяна помнила. Возле калитки горел жёлтый фонарь, хотя ещё не совсем стемнело.

Сотрудник в форме заметил её и показал рукой, чтобы не подходила ближе.

— Здесь проход закрыт. Обходите по улице.

— Я не собиралась туда. Хотела только…

Она не договорила. Что она хотела? Проверить зрение дочери из другого места, при другом освещении, когда ни Светланы, ни учительницы здесь не было?