А.М. Сунгурский – Обратный адрес (страница 5)

— Я не знал, что вы получаете.

Она потянулась к чашке, но чай был слишком горячий. Обожглась, поставила её на стол резче, чем хотела.

— Почему не писал?

Фёдор посмотрел в сторону комнаты. За дверью стоял книжный шкаф, которого прежде не было. В стекле отражалась половина кухни и его плечо в заплатанной рубахе.

— Думал, тебе легче.

— Без писем?

— Без меня.

Он произнёс это так, словно отвечал на вопрос, давно решённый обоими. Таисия отодвинула чашку.

— Ты когда решил?

— Тогда.

— А я где была, когда ты решил?

— Тая…

— Здесь была. За этим столом.

Она показала ладонью на клеёнку. Клеёнка была уже другая, третья после его ареста, в зелёную клетку, с маленькой подпалиной у края. К словам это отношения не имело, и всё же Таисия почувствовала, что должна быть точной даже сейчас.

— За этим столом, — повторила она. — В сорок восьмом. Валерка спал в комнате у матери, потому что там теплее. Я шила до двух ночи. Потом садилась тебе отвечать. Ты в курсе, как я жила без тебя?

Фёдор сжал половинку сахара. Она раскололась, и крупинки посыпались ему на ладонь.

— Не в курсе, — сказал он.

Прямота ответа остановила её. Она ждала оправдания, рассказа о голоде, о больной руке, о том, что письма не пропускали. Против всего этого у неё не нашлось бы правильных слов. А он просто признал, что не знал.

— Родион говорил, у тебя человек есть, — добавил Фёдор. — Ещё давно. Потом написал, мать умерла. Что ты устроилась.

— Устроилась?

— Так написал.

— Ты бы у меня спросил.

— А что спрашивать?

— У меня, Федя. У меня.

Он опустил глаза. Таисия увидела, как прядь седых волос на макушке лежит поперёк остальных. Ей когда-то нравилось приглаживать её мокрой рукой. Она вдруг перестала понимать, можно ли ещё трогать этого человека без разрешения.

Из соседней комнаты глухо ударили часы. Половина третьего. Часы опаздывали на семь минут, и она всё собиралась попросить Валерку переставить стрелки. В письме, лежавшем между чашками, было сказано, что по возвращении Фёдор займётся часами сам.

— Он и про часы знает, — сказала она.

— Что?

— В августе писала, отстают. В том же письме — про Валерку, как его на работе похвалили. А здесь ответил, что починит.

Фёдор поднял голову.

— Это я умею.

Таисия закрыла лицо ладонями. Слёз не было. В темноте за ладонями она видела собственный зуб, нарисованный карандашом на листке в клетку, и не могла перестать видеть.

Фёдор не подошёл.

Она убрала руки.

— Тебе надо вымыться. В баню сегодня не знаю, как. Дома нагрею.

— Сам могу.

— Воду брать за дверью, слева. Ведро полное не поднимай, ручка ненадёжная. Таз за печкой. Полотенце принесу.

Ей необходимо было выйти из кухни. Фёдор это понял. Он поднялся, и она услышала, как он осторожно передвигает табурет, чтобы не толкнуть стоявшее под столом ведро.

В большой комнате пахло крахмалом и яблоками. На подоконнике лежали четыре поздних яблока, принесённые Лидией. Таисия сняла с кровати покрывало, сложила его в ногах и полезла на стул к верхней полке шкафа.

Коробка была из-под печенья, с синей нарисованной чашкой на крышке. Крышка давно разошлась по углам, и Таисия перевязывала коробку двумя тесёмками. Внутри лежали письма — по годам, маленькими неровными пачками. Самые ранние были отдельно, в конверте из плотной бумаги. От них пахло затхлым, сколько ни проветривай.

Она положила коробку на кровать.

На первом конверте ещё было: «Кругловой Таисии Андреевне». Фёдор старался писать адрес крупно и ровно, а в самом письме торопился. Он сообщал, кому она должна отдать рубанок, где под крыльцом лежит запасной ключ от сарая, кто обещал привезти уголь. В конце спрашивал: «Валерка не хворает?»

Таисия прочитала это дважды.

Она помнила, как обиделась тогда. Другие мужья называли жён дорогими, родными, любимыми. Фёдор начинал с рубанка. Она прижала письмо к лицу, надеясь уловить его запах, потом разозлилась на себя и весь вечер ходила, не снимая пальто.

Из кухни донёсся стук ковша о таз. Фёдор шумно выдохнул, плеснул водой. Так он умывался прежде, и Таисия вдруг остро увидела, как легко было бы сейчас убрать коробку, нагреть ещё воды, найти чистую рубашку и начать жить дальше. У неё был настоящий муж. Он сидел на кухне. Никакие чужие буквы этого не отменяли.

Она потянула из коробки пачку за пятьдесят третий год.

В том году умерла мать. Таисия тогда написала три письма за двенадцать дней, потому что в первом не смогла объяснить, как это случилось, во втором наговорила злого, а в третьем извинялась. Ответ пришёл длинный, на двух листах. Она знала почти весь наизусть.

«Усталость ещё не значит, что ты её меньше любила».

Четыре года она возвращалась к этой строке. От частого разворачивания бумага протёрлась на сгибе; у буквы «л» не хватало нижнего края. Таисия подвела под лист ладонь, словно он мог порваться именно сейчас.

Потом отложила его отдельно.

Рядом оказались ещё два: ответ после Валеркиной драки в школе и письмо с маленьким планом книжной полки. Полку они потом сделали сами. Она держала доску, сын забивал гвозди, сосед принёс дрель. Фёдор чертил полку удивительно аккуратно, совсем иначе, чем до войны чертил на обороте газеты, объясняя, где будет стоять новый сарай.

Таисия всегда думала, что у него там стало больше терпения.

Дверь тихо открылась. Фёдор стоял на пороге, держа мокрое полотенце.

— Куда?

— На спинку стула. У печки.

Он посмотрел на коробку.

— Всё это?

— Не всё. Часть Валерке давала, он у себя хранит.

Фёдор шагнул ближе, но не стал садиться на кровать. Таисия протянула ему письмо о матери.

— Ты вот это прочитай. Может, узнаешь.

Он взял. Читал медленно, шевельнув губами один раз, когда дошёл до середины.

— Про мать Родион в том году писал, — сказал он.

— Твою или мою?

— Твою.

— Что писал?