А.М. Сунгурский – Обратный адрес (страница 2)

— Сказала.

— Я же писала тебе. Мы с весны пятьдесят пятого здесь. Помещение бывшей аптеки.

Он посмотрел на шкаф с нитками. На белой эмали ещё проступали следы снятой таблички.

— Понятно.

Зиновий Тихонович сделал Миле знак. Та унесла штаны в закройную, хотя работу следовало заканчивать за своей машиной. Таисия заметила это и испытала благодарность, от которой стало ещё труднее говорить.

— Чаю выпьешь? У нас есть.

— Домой бы.

Она кивнула и открыла ящик стола.

Там лежали ножницы, жестяная коробочка из-под зубного порошка с булавками, огрызок карандаша и письмо. Письмо она принесла показать Миле. В нём был смешной совет насчёт её несостоявшегося жениха: «У человека, который забывает прийти, всегда найдётся уважительная причина остаться дома». Мила смеялась и говорила, что Таисин муж после возвращения должен не в мастерской работать, а браки устраивать.

Таисия взяла конверт вместе с кошельком.

— Вот, — сказала она. — Твоё субботнее. А сам уже здесь.

Фёдор посмотрел на бумагу, но руки не протянул.

— Письмо?

— В субботу получила.

— От кого?

Таисия подняла глаза. Он смотрел на неё внимательно, без улыбки. Ей показалось, что он проверяет, узнаёт ли она его после всего, что случилось за эти годы.

— От тебя, Федя.

В закройной остановилась машина. Зиновий Тихонович тотчас заговорил с Милой о заказе, громче, чем требовалось.

Фёдор взял конверт. Прежде чем вынуть лист, прочёл адрес. Бумага хрустнула в сухих пальцах. Он держал её за нижние углы, отодвинув от лица, и Таисия вспомнила, что ему уже сорок четыре. Надо будет спросить, не нужны ли ему очки. В письмах про глаза ничего не было.

— Здесь светлее, — сказала она и указала на окно.

Он не пересел.

По краю листа шёл неровный почерк: широкие промежутки между словами, разные наклоны, маленькое круглое «о», которое чуть отставало от остальных букв. В сентябре Фёдор сообщил, что теперь пробует писать левой сам. До того за него девять лет писал товарищ. К его мелким ровным строчкам Таисия привыкла, как к стуку почтальонши, который узнавала через стену. Новые буквы сначала разбирала с трудом и радовалась каждой.

Фёдор прочитал лист до конца и перевернул. С другой стороны было всего две строки и подпись.

Он вернулся к началу.

— Это кто написал?

— Ты прочёл?

— Прочёл. Кто написал?

— Разве не ты? Ты же писал, что левой пробуешь.

Он посмотрел на неё поверх листа. Тёмные складки возле носа стали глубже.

— Тая, я спрашиваю.

Она забрала у него письмо. Нельзя было продолжать этот разговор здесь. На столе лежало чужое пальто, в закройной люди изо всех сил изображали работу, а Фёдор говорил с ней таким тоном, каким прежде спрашивал, кто без спроса взял стамеску.

— Пойдём, — сказала она.

Она сунула письмо в сумку, натянула пальто, сняла с гвоздя серый платок. Мешок Фёдор поднял сам. Карамель, так и не развёрнутую, положил в карман.

Зиновий Тихонович вышел проводить их до передней.

— Завтра как сможете, — сказал он Таисии. — Пелагею Ивановну я возьму.

— Подкладку у плеча не закрепляйте. Надо ещё посмотреть.

— Посмотрю.

— И левый карман укрепить.

— Укреплю, Таисия Андреевна.

Она поняла, что он мягко выгоняет её с работы, и почувствовала себя школьницей, которую отпускают домой из-за несчастья. Между тем случилось то, чего она ждала десять лет.

На улице шёл мелкий снег. Он сразу исчезал на мостовой, а на рукавах держался достаточно долго, чтобы были видны отдельные белые крупинки. За оградой сквера две женщины сгребали листья. Новую будку с газированной водой заколотили досками до весны.

Фёдор остановился у крыльца, поправляя мешок. Таисия подождала, пока он поднимет голову.

— Давай понесу.

— Что?

— Мешок. Пока воротник застегнёшь.

Он отдал. Мешок оказался легче, чем она ожидала. В нём что-то твёрдое упиралось в дно и перекатывалось при движении.

Фёдор застегнул верхнюю пуговицу. Одной правой рукой ему было неудобно, и он помог левой. Таисия смотрела на пальцы. Когда она узнала о повреждённой руке, то представляла пальцы синими, опухшими, потом скрюченными навсегда. На деле два пальца двигались хуже остальных, но он мог застегнуть пальто.

— Болят ещё?

— К погоде.

Он взял мешок обратно.

Они пошли рядом. Таисия слышала его шаги и невольно подстраивала свои. Раньше он ходил быстро, и ей приходилось почти бежать. Теперь она дважды вырвалась вперёд.

У продовольственного стояла очередь за селёдкой. Из двери выходили люди с банками, обёрнутыми газетой. Фёдор посмотрел на вывеску.

— Здесь же фотограф был.

— На Советскую переехал.

— А Галкин?

— Умер. Сын теперь снимает.

Он кивнул и пошёл дальше. Таисия уже хотела сказать, что писала ему о Галкине, но удержалась.

На углу девочка в слишком широких варежках выронила авоську. По тротуару покатились две свёклы. Одну подхватила Таисия, другую остановил ботинком Фёдор. Он поднял её, отряхнул землю с длинного корня и отдал девочке.

— Ты ручки вместе держи, — сказал он. — Не разъедется.

Девочка послушно сложила ручки авоськи и побежала. На спине у неё болтался ранец с открытой пряжкой.

Таисия проводила её глазами. У Валерки тоже была такая авоська. Он таскал картошку, прижимая её к животу, потому что до земли оставалось слишком мало места. Она вдруг обрадовалась, что Фёдор не успел увидеть сына маленьким, несущим тяжёлое. Потом испугалась самой этой мысли.

— Валерий дома? — спросил он.

Она не сразу узнала имя. Сына звали Валеркой, бывало — Валей; полным именем — никто. «Как там мой Валя?» — иногда с этого начиналось письмо. Теперь муж произнёс имя полностью, будто прочитал его в списке.

— На работе.

— В школе уже нет?