А.М. Сунгурский – Дом с последним жильцом (страница 2)

Раиса кивнула.

— Господи. А я вчера…

Людмила замолчала. Полицейский перевёл на неё взгляд.

За стеклом на втором этаже третьего подъезда шевельнулась занавеска. Раиса знала это окно: там Носовы складывали зимние одеяла в диван, а маленькая Вера ставила на подоконник пластмассовых зверей. Занавеску отодвинули рукой. Показалось лицо молодой женщины и тут же исчезло.

Руслан стоял на крыльце, не решаясь подойти. Людмила теребила незастёгнутую молнию. Теперь Раиса различила, что белая машина действительно принадлежала Судаковым: на бампере был тот самый старый скол.

Все приехали. Все зачем-то оказались здесь.

Раиса посмотрела на сумку у ног полицейского. Он держал её бережно, двумя пальцами за ручки, хотя там не было ничего, что могло разбиться. Только рубашка, таблетки, завтрак на двоих.

— Поставьте, — сказала она. — Тяжёлая.

Он поставил сумку на скамейку.

— Может, кому-нибудь позвонить?

Раиса покачала головой. Сын обязательно спросит, зачем она туда поехала. Она знала, что он не это будет иметь в виду, не это захочет сказать. И всё-таки именно это спросит.

Над крышей бывшей котельной появилась полоска голубого неба. Михаил всегда первым замечал, когда прояснялось. Мог прервать человека посреди фразы, показать пальцем: «Вот, смотри». Будто сделал сам.

Раиса отвернулась от неба и села рядом со своей сумкой.

Глава 2. Второй подъезд

Евгения узнала двор раньше, чем Шестаков повернул к нему машину. Между двумя гаражами когда-то стоял деревянный голубь. Какой-то мужчина прибил его к столбу, повернув клювом в стену: то ли так получилось, то ли мастер был на кого-то зол. Столб оставался. Голубя не было.

— Здесь направо, — сказала она.

— Вижу.

Шестаков притормозил перед лужей. Евгения вынула телефон и набрала Прохорова. Тот ответил сразу, хотя было воскресенье.

— Я по адресу подъезжаю. Нужно сообщить: это дом, где я выросла.

— Жильё ваше там есть?

— Нет. Продали в две тысячи первом. С тех пор не бываю.

— Погибшего знаете?

— Фамилия Ковалёв. Если двадцать девятая квартира — помню соседа. Последний раз разговаривала с ним, когда ещё школу заканчивала.

Она посмотрела через стекло. У скамейки сидела женщина с сумкой. Та самая Раиса, у которой когда-то можно было попросить соль, нитки и телефон. В детстве казалось, что все её вещи существовали для того, чтобы выдавать соседям. Теперь женщина прижимала ладони к коленям и смотрела на носки собственных ботинок.

— Родственных отношений нет, имущественных тоже, — добавила Евгения. — О событии ничего не знаю.

Прохоров выслушал. Сказал начинать необходимые действия, прежнее проживание отразить в служебном сообщении; дальнейшее распределение дела, если появятся основания, он решит после первичных материалов. Его тон не изменился. Евгения поблагодарила и убрала телефон.

— Двадцать четыре года, — сказал Шестаков. — Наверное, уже никого не помнишь.

Она чуть не ответила, что помнит всех.

Машина остановилась. Евгения вышла, застёгивая куртку, и увидела на пятом этаже своего подъезда спутниковую тарелку. Тарелка была ей незнакома. Дом успел прожить целую жизнь, пока она его помнила.

Раиса узнала её не сразу.

— Евгения Жарова, следователь, — представилась она.

Раиса подняла голову.

— Женя?

— Да.

— Тамарина?

Евгения кивнула. Сидевшая рядом Людмила Судакова ахнула. В отличие от Раисы, та узнала её мгновенно, как только услышала имя, и теперь осматривала: волосы, куртку, сумку на ремне. Потом взгляд дошёл до служебного удостоверения, и знакомое оживление пропало.

— Надо же, — сказала Людмила. — А я думала, ты в Москве.

Евгения не стала объяснять, что в Москве она училась, а потом давно вернулась в Тверь.

— Сейчас я поднимусь. Потом поговорим. Раиса Константиновна, вы сможете ещё немного подождать?

— Конечно. Куда я.

— Есть кто-нибудь, кто может приехать за вами?

— Сын.

— Позвоните ему, пожалуйста. Ждать здесь одной не нужно.

Раиса посмотрела на Людмилу, и Евгения поняла, что выбрала неудачное слово. Здесь были знакомые, их становилось больше. Но рядом с Раисой никто не сидел так, чтобы она могла опереться плечом.

На крыльце Евгению задержал участковый. Пересказал коротко: вызов в восемь сорок семь, обнаружила бывшая соседка, последний постоянно живущий мужчина, предположительно падение. Дверь в его квартиру наверху приоткрыта. Он сам туда не заходил, ждал группу. В подъезде успели побывать медики; остальным доступ перекрыли.

— Родственникам сообщили?

— Номер дочери у женщины спрашиваем. Она сейчас плохо соображает. Вроде бы Ярославль.

— Выясните. Только без «вроде бы» в сообщении.

Внутри было непривычно светло. Из подъезда вынесли всё, что прежде мешало пройти: велосипеды, ящики, раскладное кресло с продавленным сиденьем. Свету больше не за что было цепляться. На стене прямоугольником желтела краска там, где раньше висела доска объявлений.

Евгения помнила, как здесь тесно. Трое детей не могли разминуться с человеком, несущим ведро. Она боялась встречать соседку с третьего этажа: та обязательно спрашивала, почему идёшь одна, где мама и отчего шапка не надета. Теперь места хватило бы всем троим детям и ведру.

Елена Ардова уже снимала площадку. Она не стала здороваться за руку, только кивнула и показала, где Евгения может пройти. Олег Витальевич, наклонившись, осматривал голову погибшего.

Евгения узнала Ковалёва по уху. Странно было узнавать человека по такой малой подробности. Верхняя часть правого уха у него загибалась наружу, и в детстве мальчишки прозвали его Пельменем. Евгения тоже так говорила. Не при нём, конечно.

Лицо стало чужим — полнее, с глубокими складками по сторонам носа. Но ухо не изменилось.

Она заставила себя смотреть на площадку целиком. Положение тела. Лестница. Тапка ниже. Стена, перила, пятна. Ардова называла снятые участки, и её спокойный голос помогал видеть именно то, что лежало перед ними.

— Упал? — спросила Евгения у медика.

— Сейчас не скажу.

— Повреждения есть?

— Есть. Что при жизни, что после, чем причинено — после исследования. Мне положение головы и шея не нравятся. Но я тебе тут причину смерти не подпишу.

— Не прошу.

Олег Витальевич отстранился, чтобы Ардова могла снять ещё один ракурс. Евгения посмотрела вверх. От площадки до второго этажа поднимался короткий марш, затем лестница уходила обратно. Квартира Ковалёва была на третьем. Если он спускался и упал, ограничиваться осмотром этой площадки нельзя.

— Свет был включён, когда его нашли? — спросила она.

Участковый, стоявший у двери, ответил, что женщина сама нажала выключатель внизу. Сказала, вошла в полумрак. Евгения попросила уточнить последовательность. Он кивнул.

На втором этаже она остановилась перед дверью двадцать шестой. Новая железная дверь казалась слишком большой для проёма. Их прежняя была деревянной; с внутренней стороны мать клеила на неё календарь. Евгения почти ощутила под ногой сломанную плитку, о которую всегда спотыкалась. Плитку заделали. Она отступила, пропуская Ардову.

— Твоя? — тихо спросила та.

— Была.