А.М. Сунгурский – Дом с последним жильцом (страница 3)

— Если тяжело, скажи.

— Пока нормально.

Ардова не стала сочувственно заглядывать ей в лицо. За это Евгения была благодарна.

На третьем этаже дверь двадцать девятой приоткрывалась внутрь. Под ней лежал узкий коврик с коротким, истёртым до основы ворсом. Край загнулся; каблук мог зацепиться. Евгения заметила это, но ничего пока не сказала. В квартире горела лампа.

На подоконнике лестничной площадки стояла начатая бутылка воды. На донышке белело кольцо пыли, выше пластик был чистым. Ардова сняла её рядом с номером этажа, затем отдельно; бутылку упаковали вместе с другими предметами с площадки. Евгения посмотрела на чистую полосу под ней. В этой части подъезда давно никто не протирал подоконники.

На внешней стороне косяка Ардова заметила бурый след, похожий на мазок от ладони. Пока его снимали и изымали образец, Евгения оформила постановление о неотложном осмотре жилища: открытый вход требовал сохранить возможные следы события сейчас. Об уведомлении суда и прокурора напомнила себе записью в рабочем блокноте.

Вошли после фиксации входа. В прихожей стояли коробки, перевязанные шнуром. На одной аккуратными печатными буквами было написано: «НЕ БРОСАТЬ». На другой тем же почерком: «ТОЖЕ».

Ардова впервые за утро улыбнулась.

— Продолжение инструкции.

— Он всю жизнь так.

Евгения услышала себя и прикусила губу. Она понятия не имела, как он делал последние двадцать четыре года.

В комнате остались диван, шкаф без двух полок и стол, придвинутый к окну. На диване лежал клетчатый плед. В раскрытом шкафу висели пиджак и белая рубашка, почти невесомые среди голых плечиков. На стене прямоугольники обоев различались по цвету. Оттуда сняли фотографии или картины.

На кухне было теплее. Форточка закрыта, батарея чуть тёплая. На столе — чашка с подсохшим ободком внутри, хлеб в пакете, сахарница и перевёрнутый пластиковый стакан. Возле ножки стола растеклось тёмное пятно. Евгения сначала приняла его за тень. Потом увидела, что край пятна неровный и обрывается у половика.

— Лена.

— Вижу.

Ардова присела, не касаясь пола. Евгения отступила к двери. У холодильника стояла низкая табуретка. На полу рядом с ней белело прямоугольное место без пыли; что-то отсюда недавно убрали.

Слева от мойки висели два крючка. На одном — полотенце с петухами. Второй был пуст.

На подоконнике сохла тарелка, прислонённая ребром к старой хлебнице. Рядом лежал маленький огрызок карандаша. Евгения невольно вспомнила, как Ковалёв надписывал им наждачную бумагу. Он выдавал детям обрезки, когда те строгали деревянные мечи, но непременно считал, сколько выдал.

Телефон нашли в комнате, на полу между диваном и столом. Экран был разбит. Евгения попросила зафиксировать его прежде, чем поднимать. Ардова ответила, что, конечно, и так зафиксирует. В её тоне мелькнуло раздражение, вполне заслуженное: Евгения повторяла очевидное.

Она вернулась в прихожую и огляделась. В комнате собирались. На кухне ели. Внизу на лестнице лежал человек. Всё могло относиться к одному обычному вечеру, кончившемуся несчастным случаем. Пока нельзя было ни соединить это в готовую историю, ни разложить на две разные.

— Здесь что-то есть, — позвала Ардова из кухни.

Под краем половика темнел второй след. Ардова осветила его сбоку. На линолеуме рядом виднелась широкая смазанная полоса, будто по мокрому провели тканью.

Евгения достала телефон и снова позвонила руководителю.

Во дворе её ждал мужчина в тёмно-синей рабочей куртке. Держался чуть в стороне от остальных, не заговаривал с Раисой, только смотрел на подъезд. Услышав шаги, обернулся.

Евгения подумала: Антон. Потом стала проверять первое впечатление по лицу. Чёрные брови срослись сильнее, чем она помнила. На скуле появилась родинка. Но плечи он держал так же — одно чуть выше другого, словно собирался заслонить кого-нибудь от мяча.

— Жарова, — сказал он. — Вот уж не думал.

— Здравствуй.

— Люда позвонила. Я рядом был.

Он кивнул в сторону Судаковой. Та стояла возле белой машины, говорила по телефону и то и дело отворачивалась от двора. Раиса сидела одна. Руслана Евгения не увидела.

— Ты здесь бываешь? — спросила она.

— Мать кое-что оставила. Забираю потихоньку. А он… Правда?

— Да.

Антон выдохнул и посмотрел на ладони, будто собирался что-то уронить.

— Вчера видел. Нормальный был. Сказал, надоело тут за всех сторожить.

— Во сколько видел?

— Днём. После обеда. Я посмотрю, у меня клиент был, по звонкам могу восстановить.

— Хорошо. Павел, запиши, пожалуйста, контакты.

Шестаков подошёл, раскрыл блокнот. Антон продиктовал номер. Евгения записала для себя его фамилию: Кулигин. Она не забывала её, но теперь необходимо было записать.

Когда Антон отошёл, Шестаков спросил:

— Друг детства?

— Сосед. Младше меня.

— Он мне уже предложил рассказать, кто ещё приезжает. И у кого ключи остались.

Евгения посмотрела на двери трёх подъездов. Здесь не работал домофон, а половина бывших жильцов, вероятно, сохранила ключи от квартир. Некоторые квартиры ещё не передали, некоторые уже передали, но имущество вывезли не всё. Кто-то заходил законно, кто-то надеялся, что никто не заметит. Если начать с вопроса «У кого есть ключ?», ответ может занять весь день.

— Пусть назовёт тех, кого видел сам, — сказала она. — И когда видел.

Из первого подъезда вышел Руслан. Теперь на нём была застёгнутая куртка, волосы он пригладил водой. Рюкзак оставался за спиной. Он подошёл к Шестакову и остановился на расстоянии двух шагов.

— Мне надо с вами поговорить.

— Конечно.

— Только не здесь.

Евгения заметила, как Антон повернул голову. Ненадолго, как поворачивают на чужой голос. Людмила продолжала говорить по телефону. Раиса ничего не замечала.

Шестаков показал Руслану на машину.

— Пойдёмте.

— Я там ночевал, — сказал Руслан сразу. — Чтобы вы не подумали потом, что прятался.

Евгения проводила их взглядом. За ними отражались в мокром стекле пять этажей, с почти одинаковыми окнами. На втором этаже третьего подъезда занавеску снова отодвинули, и кто-то стал торопливо снимать с подоконника цветочный горшок.

Глава 3. Восемнадцатая

Руслан проснулся от того, что кто-то пытался завести машину под окном. Стартер крутил долго и неохотно. Потом замолчал. Руслан успел подумать, что сейчас попробуют снова, и опять провалился в сон.

Когда открыл глаза, во дворе уже стояла скорая.

Сначала он решил, что ему померещилось. Белая крыша была видна сквозь складки тюля, и только потом он разглядел красную полосу. На всякий случай пригнулся, хотя с улицы разглядеть его за пыльным стеклом было почти невозможно. В комнате на пятом этаже пахло старым матрасом, его носками и яблоком, которое он вчера так и не доел.

На полу у дивана стояла банка с водой. Надя всегда ругалась, когда он пил из банки: чашек, что ли, в доме нет. Теперь чашек действительно не было. Одну они разбили при переезде, остальные увезли к её сестре. Руслану дали пластиковый стаканчик, но тот смялся в рюкзаке.

Он посмотрел в телефон. От Нади пришли два сообщения. В первом она спрашивала, где лежат документы на старую стиральную машину. Во втором — не нужны ли ему тёплые вещи.

Руслан написал: «Всё нормально». Подержал палец над отправкой и стёр. Отвечать на вопрос о вещах сообщением «всё нормально» было подозрительно. Он отправил: «Синяя папка в нижнем ящике. Уточню по машине». Потом дописал: «Куртка есть».

Жена прочла почти сразу, но ничего не ответила.

К скорой подъехала полиция.

Руслан встал. Стопа попала на холодный линолеум, и он начал искать второй носок, хотя тот уже был на ноге. В пятницу забрался сюда после девяти вечера. Субботу провёл на ногах, заезжал в три сервиса по поводу работы, в последнем ему сказали прийти в понедельник. За смену обещали немного, но наличными. Опытом интересовались меньше, чем тем, сможет ли он работать без выходных.

Потом Руслан зашёл в магазин и купил кефир, хлеб и яблоки. Яблоки выбирал долго, словно именно на них можно было сэкономить сумму, которой ему не хватало. Вышло девяносто шесть рублей разницы. На обратном пути он ел одно и чувствовал себя человеком, который не умеет пользоваться собственной жизнью: сорок шесть лет, а рад, что яблоки дешёвые.

У подъезда сидел Ковалёв.