А. Кузнецов – Путь селекционера (страница 2)

От оглушительного грохота я зажмурился и выронил винтовку. Это было совсем не похоже на школьные двустволки. Солдаты засмеялись, а я сперва опустил взгляд, затем поднял оружие и опять прицелился. Я надавил на крючок, но ничего не произошло, и только солдаты рассмеялись ещё громче.

– Вот, – кивнул солдат. – После выстрела затвор передёрни.

Я сделал, как он велел, навёл винтовку на самую толстую ветку и выстрелил. От звука я опять зажмурился, но оружия не выронил, хотя ладонь и онемела от отдачи. И когда я всё-таки открыл один глаз, то увидел, что ветка исчезла: видимо, пуля разнесла сухую древесину в щепки.

– Нормально, – одобрительно кивнул солдат и похлопал меня по плечу, забирая винтовку. – А теперь поехали.

Я смотрел на них. Было немного обидно, что мой удачный выстрел тянул лишь на короткое «Нормально». Небось, ещё и смеются про себя: видели, как после выстрела руки дрожали. Но нет, эти вояки, хмурые и улыбающиеся, не смеялись, они просто были настоящими. И они, не обращая на меня внимания, уже прилаживались толкать броневик дальше. И я встал со всеми, и мы покатили броневик вперёд. Когда дошли до деревни, руки словно отваливались, с ботинок осыпа́лась грязь, но я был доволен: как-никак стрелял из винтовки. Кому рассказать – обзавидуются!

На улице уже подсобили прохожие и помогли оттащить броневик к обочине. На шум сбежалась ребятня, и даже дьякон ковылял из школы навстречу. «Ну всё, – решил я, – моё дело сделано, дальше пусть взрослые разгребают».

Я сел на пенёк, вытянув ноги. Спустя полминуты до меня донёсся разговор военных с дьяконом, бывшим у нас по совместительству старостой.

– Не нужны нам ваши враки! Идите в город, а здесь не задерживайтесь! – настаивал дьякон.

Солдаты ему что-то отвечали, но в конце концов, смачно выругавшись, прокляли нас, взяли винтовки с броневика и пошли дальше, а машину бросили. Ребятишки сразу же её облепили, а дьякон всё ругался на них и пытался вернуть в школу, но куда там! Наконец, он заметил меня и, подойдя, спросил:

– Ты им помогал?

Я кивнул.

– Молодец, Нюха любит хорошие дела, пусть и для плохих людей. А стих-то готов? А то сколько бумажек вымел – хоть одну-то сможешь прочесть?

– Да, почти. Я написал, но не уверен…

Дьякон не дослушал:

– Молодец, день святого Нюхи скоро. Говорят, даже из города приедут!

Нюха был очень важным святым, а в окрестностях Всеслира его ещё и почитали особо: считалось, что сам жил где-то неподалёку до того, как потерял близких из-за козней Бака и изгнал его дьяволов.

Старый дьякон поковылял дальше, опираясь на свою тросточку и ворча: мол, опять городские приедут и потопчут сапогами рушники. Я его знал долго, он слыл человеком хорошим, хоть и с несколько жёсткими взглядами на жизнь. Говорят, в церковь он пришёл ещё подростком, даже моложе меня и с тех пор дослужился до сана. Потом, когда все священники умерли, он писал в город, чтобы его повысили, но без толку. Так дьяконом и остался – одним-единственным на всю деревню.

До вечера дел не было; редко так получается, а раз уж день свободен, следовало провести его с пользой. Дошёл до школы, убедился, что младшие братья там, и побрёл к дому. Проходя мимо избы Кломки, я вдруг услышал, оклик через открытое окно. Хозяйка облокотилась на подоконник и поманила меня пальцем, я помахал рукой в ответ и пошёл дальше. Девушка она была в целом неплохая, но с характером слишком уж лёгким. Некоторые наши парни захаживали к ней, хотя, конечно, открыто в этом не признавались. Сам я не ходил. Тем более если мама узнает, или пуще того – дьякон… Как это он говорил: «лёгкий нрав – тяжёлый удел».

Моя избушка ничем от других не отличалась: добротная, построенная ещё прадедами, но уже покосившаяся от времени и невзгод. Снаружи резная лавочка заслоняла обломанный бревенчатый стык: когда-то неподалёку от дома взорвался собр и повредил нижний венец.

Внутри стояли грубый стол, покрытый сшитой матерью скатертью, стулья и резной шкафчик, сделанный нашим соседом Бояром, а в красном углу – лики святых. Дома ждала мама, и как только я вошёл, сразу же услышал причитания. Она говорила, как плохо спала ночью, что жидкоплод сгнил, как Нук вчера гвоздик выковырял из серванта, а забить-то она сама не может….

Гвоздь я забил, а потом и остался помогать по дому. Ещё молодая, но уже с изрезанным морщинами лицом мама в оставшемся от бабушки ношеном сарафане всё суетилась. Её пальцы, шершавые от работы, всё оправляли скатерть, будто не было ничего важнее… Эту скатерть я стал замечать с трёх лет, когда мальчик становится помощником в доме и учится тому, чтобы со временем стать хозяином В такие моменты хотелось остановить её, поцеловать и отправить отдыхать, но, во-первых, тогда она расплывалась в улыбке, начинала меня хвалить и целовать в ответ, чего мне не хотелось, а во-вторых, ещё сильнее начала бы причитать, подумав, что я всё пойму. Пойму-то я всё, да вот надо ли мне оно?

Когда дела кончились, мама отпустила погулять. Первым делом я зашёл к Бояру. Тот встретил радушно, спросил про сервант – крепок ли. Я всё рассказал и ещё раз поблагодарил, а потом попросил потренировать бою на мечах. Бояр, бывший боевой офицер, под конец службы стал инструктором рукопашного боя в военной академии, а выйдя на пенсию осел в деревне.

Сосед с радостью согласился: я, пожалуй, был единственным, кто приходил к нему не за мебелью. Мы вышли в небольшой дворик, взяли по деревянному мечу и встали друг напротив друга. Бой начался просто: сначала Бояр меня повалил на землю, ни разу не коснувшись мечом, однако поединок не остановил. Такая у нас была договорённость: даже если упал – дерись до последнего. Наконец, улучив момент, я смог плюнуть Бояру в лицо, тот на миг отшатнулся, и я, воспользовавшись этим, рывком поднялся и рубанул наотмашь.

– Хе! – улыбнулся Бояр. – Давай ещё раз!

Второй поединок прошёл быстрее: Бояр заколол меня практически сразу. Я потирал ушибленное плечо, а сосед не преминул сказать свою любимую фразу:

– Вот видишь! – Он поднял палец. – Как я говорил? Бой должен быть выигран в первую секунду, иначе он перерастает в драку. Ещё разок?

Так мы бились до вечера. Наконец, я, уставший, весь в синяках и ссадинах, но безмерно довольный, пошёл домой. Уже вернулась старшая сестра Нора. Старше она всего на год, недавно её шестилетие отмечали.

Теперь мы сидели и пили травяник. Я всё думал о стихотворении и о том, когда дьякон примет меня на работу. Обучение я закончил месяц назад, с отличием, и договорился, что он примет меня к себе. Письму я обучен, а чего ещё надо? В Создателя верить? В Слыню? Едва ли.

Незаметно наступили сумерки. Я вышел на улицу и посмотрел на небо. Всё было на своих местах. Взгляд упал на созвездие Семихвостой змеи прямо над коньком избы. Говорят, если первое, что увидел на небе, – это змея, то жди несчастья. Бред! Если бы небо каждый раз выглядело по-новому – ладно, но ведь я-то знаю, что она всегда стояла над коньком, а я сам мог смотреть в любую сторону – куда захочу. Созвездие Наковальни раскинулось между церковью Святого Нюхи и пригорком. И внизу тоже всё было, как обычно: косые избы, походили на кривые огарки спичек, разбросанные по скатерти.

Я ещё раз взглянул на небо. Звёзды. Для чего они существуют? Если верить дьякону, это духи святых, а если верить тому, что я читал в книгах, – это подобия нашего светила, но далеко-далеко. Если честно, в первое я не верил, а во втором сомневался. К тому же если это – правда такие же светила, то там есть такие же планеты, и на них ведь кто-то живёт! Об этом тоже в городах говорили. Но говорили, и что астрономы как-то умудрились узнать, что на других планетах воздуха нет, а стало быть, как ни поверни – всё выдумки.

– Йохан, иди скорей! – раздался мамин голос. – Все уже собрались.

Так бы и стоял здесь вечность.

– Иду.

Вокруг простого деревянного стола собрались домашние. Мерно горела лучина, едва освещая плотные стыки брёвен, скудное убранство и красный угол. Святые с образов как-то печально смотрели на лучину, меня, маму… Каждый раз, глядя на иконы, я не мог понять, куда они смотрят.

Мама резала жёсткое мясо собра. Нож ходил свободно, и я порадовался, что в город за новым придётся идти не скоро. Меня частенько туда отправляли продать кое-что из еды и купить инструмент. И когда я сам ходил – полбеды, – я там вроде как на хорошем счету – а вот когда мама (младшим тогда даже года не стукнуло), её и обворовывали, и обсчитывали. Бывало, потащит она на горбу мешок с овощами, и встретятся по пути мужики – скажут, мол, давай нам, баба, мешок именем князя такого-то. Тогда куда ей деваться? Один раз уже по шее дали. Хорошо, если военные встретятся: те обменяют за него что-то, а другие могут до нитки обобрать. А если нет – то и в городе порой обманывали… Я как-то наловчился разок и врезал промеж глаз одному жирдяю… Конечно, потом провёл пару ночей в каземате. Спасло то, что я был примерным учеником церковно-приходской школы, и сам дьякон за меня хлопотал. Однако, после того, как полплощади базарной видело, как я борову по роже съездил, меня вроде как зауважали и обманывать стали меньше…

Слева от матери, внимательно глядя на плавные движения, стояла Нора, а где-то под столом резвились два младших братика. Мама дорезала мясо, разложила его и уселась за стол. Нора достала бутылку браги и налила в деревянную чарку, в ответ на укоризненный взгляд мамы протянула её мне. Я отхлебнул, поморщился.