А. Крылов – Окуджава, Высоцкий, Галич... : Научный альманах. В двух книгах. Книга 1 (страница 45)
И поэт уже не в роли, уже сам кричит:
Судьба творческой личности — это судьба Кассандры — уж крикнуть, что это она виновата во всех бедах, демагогов хватит.
Этот мотив у Высоцкого повторяется в самых разных песнях, и чаще всего с той обнажённостью, которая не оставляет места разночтениям:
Потому-то и видит он город «Без людей, без людей», в котором —
Среди этой толпы винтиков, где страшней всего быть не похожим на всех, — одинокий человек, личность — как подводная лодка в минном поле. Образ задыхающегося человека — один из основных, самых частых в песнях Высоцкого — это символ человека в тисках светлой и прогрессивной нашей действительности:
Эта жизнь — отверженность штрафников, которые, как поэты, вытолкнуты из общества, превращаемого в толпу мещан или роботов, — может только переломать крылья, порвать парус, разорвать серебряные струны…
Так называемые «спортивные песни» в сущности несут ту же тему. Это во всех песнях такого рода — непримиримость между нивелировкой и личностью. Понимание антагонистических понятий равенства и свободы. Чем больше одного, тем меньше другого.
Уравнивание — всегда места[168] винтика, завидующего всем, кто…
В этой «шутке» — основа всей нашей социальной системы.
Как писал в автобиографии Н. Коржавин: «Уравнивание тех, кто может и знает, с теми, кто не может и не знает, — на этом замешена советская власть».
Ну зачем нужен спорт тому бедняге, что мечет молот? «Приказано метать, и я мечу!» А сам думает, что хорошо бы этот молот закинуть
Но автоматизм, вбитый в голову этого «бесхитростного» парня, заставляет на вопросы журналистов отвечать «как надо», естественно, голосом робота:
Слова эти ровно ничего не значат ни для самого спортсмена, ни для журналистов, ни для тех, кто прочтёт это в газете, но так положено — ритуал нарушить — хуже, чем суть…
Человек не на своём месте. Вот что такое спортсмены в этих песнях. Как боксёр, заявляющий: «бить человека по лицу я с детства не могу!».
У Высоцкого, прекрасно знающего ту жизнь, в которой «лишь мгновение ты наверху, // и стремительно падаешь вниз», настолько разнообразна психология всей галереи характеров спортсменов, что ею исчерпывается всё разнообразие психологии советских людей. И прежде всего — двоемыслие. И когда открыто кто-то отстаивает своеобразие — этот кто-то уже нетерпим, тренер никогда так и не поймёт, «что у всех толчковая — левая, // а у меня толчковая пра-ва-я!!!»
И настоящим гимном свободной личности звучит песня «Горизонт» (впрочем, к спортивным её, видимо, относить едва ли стоит…):
В «Антисказках» — своё право на самобытность герои отстаивают тем, что поступают как раз наоборот сказочной традиции. Король навязывает дочку стрелку в жёны, вместо того чтобы препятствовать этому браку, нечисть в Муромских лесах вместо того, чтобы погибнуть от руки витязя, «билась грудью в груди // и друг друга извела»… Ну уж о Лукоморье и говорить нечего: стремление всё уравнять и всё омеща-нить — самая заразная болезнь масс, и прежде всего вождей, из этих масс вышедших, — дядька морской хамит, как бюрократ, кот пропивает казённую цепь… Всё что составляло душу народа — испоганено. Остались «массы». Народа нет:
И так все сказки — все под один припев подходят:
«Навели хрестоматийный глянец», сказал как-то Маяковский о пушкинистах. Такой же глянец, но куда вульгарнее стали наводить посмертно на Владимира Высоцкого. Издательство «Современник» выпустило книгу (первую книгу поэта!). Назвали её — «Нерв»[169]. Составитель сборника Роберт Рождественский путём грубой хирургии постарался изобразить Высоцкого поэтом, писавшим казённые песни для кино. Но если так — почему столь советского и правоверного, не печатали поэта при жизни? Почему <его концерты были «закрытыми», что приравнивало его поэзию к валютным проституткам или товарам в «Берёзке»? Почему, наконец, «истеблишмент», советская верхушка с присными, которую поэт не жаловал, предъявляет на него монополию?
И делается это руками казённейшего из самых казённых. В предисловии Р. Рождественский пишет: «Давно уже замечено, что когда умирает известный человек, то число его посмертных друзей сразу же начинает бешено расти, в несколько раз превышая количество друзей реальных». Сказано точно, но вот самого себя причислить к этим посмертным друзьям Рождественскому следовало бы! И тех, кто приказал ему исказить поэта до неузнаваемости, и снабдить предисловием в стиле поцелуя Иуды.
Но мало того, что состав однобокий, тексты иные искажены: так утверждая, что из вариантов он выбирал «наиболее совершенные в художественном отношении», составитель приводит стихотворение «Аисты». Названия такого у Высоцкого не было! Что же это? А это, оказывается, известная песня, да только вороны в ней заменены:
Текст этот оставлен только в первой строфе, а во всех прочих появились аисты, и рифма, соответственно изменена… Что там от вариантов в рукописи автора, что — от лука… (простите, от составителя!)? [170]Из истинно трагических военных песен Высоцкого не вошло ни одной, а вошли только те, что похожи на какого-нибудь Луконина…
Короче, соорудили из Высоцкого оптимистическую трагедию…
Почему же те заказные песни, что писал поэт ради хлеба насущного, выдавать за вершины его творчества? Или так поэта «заменяют другими», «чтоб не мешал вранью?»