А. Крылов – Окуджава, Высоцкий, Галич... : Научный альманах. В двух книгах. Книга 1 (страница 42)
Трещина в сердце каждого русского человека, отделяющая палача от жертвы, всё время блуждает. Каждый, даже если он жертва, судит в себе палаческую свою часть… Каждый, кто не стал ни палачом, ни жертвой — примеряет на себя и тоже судит.
Это ключ к сложнейшей поэме о жутком вневременном споре Сталина с Христом. Начинается она со зловещего появления в вертепе Сталина в облике Ирода, с того, что «столетья, лихолетья и мгновенья» смешиваются, «и нет больше времени». А когда «загремели на пятнадцать суток поддавшие на радостях волхвы» — этот анахронизм сразу и фактический, и языковый, он не для сатирического эффекта сделан — времена и верно смешались в «бесконечное кольцо». И биография одного из безымянных мучеников — современных пророков — завершает поэму. И как времена смешаны, так и стили смешаны в поэме. В одной только последней части — текст строфы написан густым жаргоном, а рефрен — прозрачнейшим пушкинским языком:
А вот рефрен:
Первая книга Галича, вышедшая на Западе незадолго до его эмиграции, называется «Поколение обречённых»[165]. Это не только по песне, а ещё и потому, что — «Уходят, уходят, уходят друзья, одни — в никуда, а другие — в князья».
Выбор неизбежен — в палачи или в жертвы? Потому что первооснова всей государственной демагогии — «была бы только санкция, романтики сестра». Слова эти напоминают о трагедии Багрицкого — первого, кстати, поэта, предсказавшего Галичу, своему ученику, «блестящее будущее»…
Но ведь и те, кто поддался, как сам Багрицкий, на «нехитрую грамматику небитых школяров», они, кажется, ни в чём и не виноваты, но и они на скамье подсудимых, потому что это они честно говорят о себе, что
Трудно ответить на вопрос «кто сумасшедший?». Ещё труднее — найти выход из мира монстров, предателей, «старателей», знающих, что «молчание — золото». Всё живое обречено в этом мире вести «необъявленную войну», если оно действительно живое:
И те, кто «похоронены где-то под Нарвой», и те, кто видит, как ночью «бронзовый генералиссимус шутовскую ведёт процессию», тоже обречены, и выход из этой лжи и крови видится Галичу один:
Так и умер Александр Аркадьевич Галич, как Байрон до последнего мига не забывший «о несносной своей правоте». Внутреннюю свободу, выбранную свободу, надо проявить в действии. Чтобы Миссолонги стали подтверждением твоего права судить эпоху.
А может быть, вовсе и не зал суда — а пивная, шалман, кабак…
За несколько дней до смерти Галича вышла вторая его книга стихов. Открывается она песней, которая стала классической ещё до книжки, сразу после первого исполнения её в семьдесят четвёртом году. Эта песня — «Когда я вернусь»[166] и дала название книге.
В этой книге впервые публикуется миниатюрная поэма «Письмо в семнадцатый век», где на тесном пространстве в сотню строк соседствуют глубочайший лиризм и хлёсткая памфлетность. Двадцатый век с его пошлыми «светилами из светил» и семнадцатый, в котором поэт видит свою Прекрасную Даму — девушку с картины Вермеера. Причудливое переплетение времён, и сплетение того реального мира, в котором обитатели «государственных дач» страшны своей неистребимой пошлостью, с миром красоты, условно отнесённым автором на триста лет назад…
А есть ли что-нибудь страшнее, чем стыд за свой век и свою страну?
Поэмы Галича — философские. «Поэма о бегунах на длинные дистанции» (она же поэма о Сталине), что она по жанру? Мистерия? Фарс? Памфлет? Историософские стихи? Бытовые новеллы? Лирика? Сатира? Всё вместе! Летят в тартарары все единства, начиная с единства приёма.
То же можно сказать и о поэме «Кадиш», посвящённой легендарному польскому педагогу и писателю Янушу Корчаку. При всём диапазоне, от лирических пронзительных песен («Когда я снова стану маленьким») и до притчи (о князе, захотевшем закрасить грязь), от иронического и жуткого блюза и до новеллистического повествования, вся поэма содержит тот нравственно-философский заряд, который заставляет читателя и слушателя воспринимать её как лирико-философское произведение, в котором фрагмент за фрагментом в последнюю ночь проходит перед героем вся его жизнь.
Такой же монтаж кинокадров, перебрасывающий нас от Себастьяна Баха в московскую коммуналку и обратно к Баху, и стихи «Ещё раз о чёрте» — с их антифаустовским фарсом, и наконец, кафкианский жуткий фарс «Новогодней фантасмагории», где страшным контрастом миру сегодняшних московских квартир возникает белый Христос — который «не пришёл, а ушёл в Петроградскую зимнюю ночь» (полемика с Блоком) — Галич совершил невозможное, немыслимое: соединил воедино «песенку» и философскую поэзию, гитару и молитву, жаргон и язык пророков.
Вся вторая книга, от цикла «Серебряный бор» до цикла «Дикий Запад» — история жизни поэта. Словно биографическая поэма с множеством отступлений. Они называются «Упражнения для левой и правой руки» — это короткие стихи, лирико-сатирические миниатюры, они порой и эпиграфы.
Когда после строк «Промотали мы своё прометейство, проворонили своё первородство» канареечка жалобно свистит бессловесный гимн бессловесного государства, а затем идёт «Песня об отчем доме», становится ясна связь интермедий с основными песнями цикла.
Персонаж, именуемый тут «некто с пустым лицом», узурпировал право определять, кто в стране сын, а кто — пасынок. Для Галича же этот «некто» представляет страну не больше, чем вышеуказанная канареечка.
Логически завершает книгу поэма «Вечерние прогулки». Вот она-то и открывает нам, что мы сидим в кабаке.
И становится понятно, что творчество Галича в целом напоминает «оперу нищих», жанр поэзии, родившийся в начале восемнадцатого века вместе с музыкальной комедией Джона Гея, так и называвшейся.
Полифоническая поэма, состоящая из монологов разных людей. Собравшиеся в таверне бродяги, разные фигуры с разных уровней социального дна, в песенках, куплетах, монологах спорят, исповедуются, хвастаются…
Поэмы этого жанра, сохраняя традицию, писали после Гея Роберт Бёрнс, Эдуард Багрицкий, переделывая Бёрнса, Бертольд Брехт и Вацлав Гавел.
Сравним поэму Галича хотя бы с поэмой Бёрнса «Весёлые нищие». У Бёрнса — вор, солдат, маркитантка, кузнец, цыган — всё это люди за бортом жизни. Все — «бывшие». У Галича — «два очкастых алкаша», работяга, буфетчица, партийный чиновник… По сути всё советское общество присутствует в шалмане — и партия, и рабочий класс, и интеллигенция… Только вот колхозного крестьянства тут нет!
А главное, вот в чём перевернул Александр Галич традиционный жанр: не бродяги, собравшиеся в таверне, а всё общество, вся советская действительность оказывается за бортом жизни!
Работяга (тут он вроде, как антипод Клима Петровича Коломийцева!) — главный герой поэмы и классический резонёр. Его монологи выражают авторское отношение и к людям в шалмане, и к самой реальности «большого шалмана» — там, за пределами этого, «малого». В том большом шалмане все хозяева — вроде того «партейного хмыря», что помер, не выдержав дерзостей работяги.
В операх нищих не обходилось без драк. В этом шалмане не переворачивают столы! Тут дерутся словом…
И обрамление поэмы — тоска по классической лирике — только усиливает гротескность изображённой тут реальности. Это не автор пишет гротеск, это действительность сама гротескна. Воистину «мы рождены, чтоб Кафку сделать былью». Поэма эта завершает не только вторую — и последнюю — книгу поэта. Если проследить внимательно, то многие песни-баллады Галича оказываются частями, отдельными монологами той самой оперы нищих, словно ждавшими, чтобы поэт под конец жизни собрал их все в одну страшную буффонаду, в одну «метапоэму», которую Александр Аркадьевич писал всю жизнь. Совсем незадолго до случайной смерти он начал обдумывать эту метапоэму, как грандиозный спектакль-мюзикл, который хотел он поставить в Париже.