А. Крылов – Окуджава, Высоцкий, Галич... : Научный альманах. В двух книгах. Книга 1 (страница 41)
(Кстати, Томми Аткинс[161], видимо, точно так при случае и сказал своей девчонке:
— напоминают ещё о том, что «очи синие бездонные цветут на дальнем берегу»[162].
Ну да:
Это те женщины, которые «перепутали улицу, город и век», они и есть источник мужества для мужчин, которые скидывают тут же свои прозаические пиджачки, призрачные тоже прозаические маски, и — вот-вот сверкнут эполеты. И шпоры.
Поручик Амилахвари — вот ведь чей голос мы слышим в мягком и совсем не героическом голосе:
Это Агнешке Осецкой? Не только. Это Польше вчерашней — Польше восстаний, Польше Костюшки, Мицкевича и Чарторыжского. Но это и Польше шестидесятых годов XX века, когда мы все хватались «за саблю с надеждою в глазах»: «Потёртые костюмы сидят на нас прилично», но только пока не затрубил краковский Трубач. Костюмы эти «нестойкие колдовские» исчезают, и перед глазами сверкают эполеты декабристов.
Если вспомнить повесть «Будь здоров, школяр» — видно, что и под серой шинелькой «школяра», — чуть повзрослеть ему — обнаружится мундир гвардейского поручика.
Маскарад современности тленен, минутен. Суть мужества — вечна. Не страшно кажущееся убожество:
Хочешь разглядеть за призрачной серостью современного быта — истинное, вечное. Вслушайся в серый сумрак — «сквозь бессонницу, и полночь, и туман» — слушай Барабанщика!
Самое трудное — не соблазниться видимостью, которая на каждом шагу кричит, что она, и только она есть реальность!
Скинула лягушка свою шкуру, а под ней — «Женщина, Ваше Величество». И весь мир преобразится через неё…
«Полночный троллейбус» тоже лягушечья шкура, реален не он, а корабль, не московские пассажиры — а матросы, ибо суть человеческих отношений определяется не законами толпы в уличном транспорте, а законами матросской солидарности…
В стихотворении «Чёрный мессер» идёт речь не о подвиге, а о ежедневном мужестве, о мужестве жить:
Итак, блоковское «и вечный бой». Жужжание чёрного шмеля, а этот мессер притворяется шмелём, но видимый мир ведь только маска, и сражение бесконечно возобновляется…
Человек, не умеющий победить раз навсегда. И потому обречённый на «вечный бой». «Покой нам только снится» — прирождённый дилетант, неспособный усвоить правила профессионально жить. Это Князь Мятлев, поручик Амилахвари, «бедный Авросимов», школяр…
И этот же не герой в «Молитве» (Франсуа Вийона? По парадоксальности похоже, что и Вийона тоже…)
Среди русских стихотворцев с гитарой есть, как я думаю, только три поэта: Галич, Высоцкий и Окуджава.
Окуджава был первым, он появился не столько в литературе, сколько вообще в культурной жизни тогдашней России:
На мой взгляд, из этих трёх поэтов самый значительный — Александр Галич. Более того, посмею утверждать, что он (и безо всяких гитар) — один из самых крупных поэтов своего поколения. В начале семидесятых в журнале «Время и мы» появилась статья Натальи Рубинштейн о Галиче, которая называлась «Выключите магнитофон. Поговорим о поэте»[164].
Поэзия Александра Галича — энциклопедия советской жизни. Если у Окуджавы советский быт — только призрак, а за ним — настоящее — созданное бескрайним романтизмом Окуджавы, то у Галича советский быт, вся советская жизнь — на вполне прозаической скамье подсудимых. Каждая песня — судебный процесс. Трагедия и сатира, лиризм и пророчество в этой поэзии истинно ренессансного масштаба, неразделимы. Грандиозный трибунал.
Свидетели обвинения — 60 миллионов погибших в лагерях и тюрьмах, сколько-то выживших… А на скамье подсудимых кто? Вот толпы членов Союза писателей, современников Пастернака, которые гордятся «что он умер в своей постели». Убийцы — не колесованьем, а голосованьем…