А. Крылов – Окуджава, Высоцкий, Галич... : Научный альманах. В двух книгах. Книга 1 (страница 40)
«Похоже, — заключает Дж. Смит, — время гитарной поэзии теперь кончилось — в СССР певцы-диссиденты ищут вдохновения в западной рок-музыке. Похоже, что гитарная поэзия отойдёт в историю, вместе с людьми, которые её творили, и теми, кто так жадно её воспринимал в шестидесятые и семидесятые годы».
Так ли это? Ведь жив Окуджава, и каждая новая его песня по-прежнему для всех нас праздник. Живёт и поёт в Париже Алексей Хвостенко[156], поэт, который напоминает Галича юмором, а Окуджаву внезапным лиризмом. И живёт в Чикаго Валерий Скоров[157], начинавший как подражатель Высоцкого, но обретший в эмиграции собственную поэтику и собственные темы.
И всё-таки, возможно, Дж. Смит прав, и мы воспринимаем и Ско-рова, и Хвостенко, и самого Окуджаву элегически, ностальгически, как, вероятно, воспринимали Фета и Тютчева их старшие современники. Иные времена — иные песни: у них был Беранже в переводах Курочкина, у нас — рок-музыка. Но тем и хороша гитарная поэзия — и это доказал Дж. Смит, — что она никогда не умирает, а только временно уходит с поверхности жизни.
ГЛАВЫ О ПОЮЩИХ ПОЭТАХ
В 1987 году на Западе вышла книга Василия Бетаки «Русская поэзия за 30 лет». Четыре её главы были посвящены классикам авторской песни — Булату Окуджаве, Александру Галичу, Новелле Матвеевой и Владимиру Высоцкому[158]. Этот томик был издан небольшим тиражом, и отечественный читатель с его содержанием практически не знаком.
Весной 2010 года автор закончил вторую, исправленную и дополненную редакцию этой книги. Часть её обновлённых глав некоторые читатели могли прочесть в Живом Журнале писателя. Часть глав была напечатана в нескольких номерах альманаха «Белый ворон», выходящего в Нью-Йорке[159]. С любезного разрешения Елены Кассель, вдовы писателя, мы печатаем указанные фрагменты этой работы — впервые в России.
Особо требуется сказать про главу о Высоцком. Она по причинам, в полной мере ведомым одному лишь автору, не вошла во вторую редакцию книги. Мы не будем строить догадок об этих причинах, просто констатируем, что такова была авторская воля. Соответственно глава и не была переписана, хотя переписать там было чего. Стоит помнить, что в 1980-е — в условиях информационной блокады вокруг имени Высоцкого — о нём было известно несравнимо меньше, чем сейчас. Это нынче каждому доступны все черновые варианты и все редакции его поэтических произведений, а тогда…
Между тем глава «Спасите наши души…» в 1987 году уже стала литературным фактом. И мы, следуя традиции альманаха, печатаем её в том же виде, в каком она была опубликована, — но в качестве приложения. И в качестве документа времени, который мы предлагаем расценивать как ещё один отклик на первое — подцензурное и потому действительно неудачное — издание стихов Высоцкого на его родине. Мы позволили себе лишь внести в текст небольшую, но необходимую стилистическую правку.
Завершая новую рукопись в 2010-м году, Василий Бетаки написал:
«Книга о поэтах закончена.
Хочу в заключение сказать несколько слов, хоть наверняка и повторюсь: что-то я говорил в комментах, что-то в предисловиях к разным главам.
Я не литературный критик и не историк литературы, и книга эта возникла из радиопередач, из программы “Поэт говорит о поэзии”, которую я почти двадцать лет вёл на радиостанции “Свобода”. Я не пытался быть объективным, я считаю, что само название цикла предполагает субъективность.
Те, кто видел напечатанную книгу, знают, что статей в ней больше, чем я поместил в журнал. Часть статей вошло в книжку “С неводом по берегу Леты”, а часть я не хочу сейчас печатать, потому что на многих поэтов я совершенно изменил точку зрения. Переписывать книгу, приняв во внимание изменение моих точек зрения или появление новых стихов у поэтов, о которых я пишу в последней части книги, мне не хочется, именно потому что я не критик. Итак, эта публикация по сути просто второе слегка переработанное издание книги, написанной 25 лет тому назад.
Вот, собственно, и всё».
Когда в 1957 году стали появляться плёнки (огромные бобины тогдашних магнитофонов) с записями песен Булата Окуджавы, мало кому из нас приходило в голову, что в русской поэзии рождается новый жанр. Конечно, романсы и песни сами по себе — не новость, даже романсы Вертинского — поэта, композитора и артиста одновременно, но полвека спустя после него возникший Окуджава оказался явлением особым.
Песни, разве что за исключением старых народных, имели текст «попроще», без глубокой образности, без особой сложности ассоциаций, метафор — короче без всего того, что делает стихотворный текст поэзией.
Песня имела всего лишь «слова». И слова эти были обычно примитивными, доходчивыми, работали на элементарные рефлексы, а никак не <на> те «центры», которые воспринимают поэзию.
Это считалось законом жанра. А пошлость считалась неизбежными «издержками производства» — редко можно прочесть «слова» какой-либо песни и не поморщиться от пошлости, или в лучшем случае — от банальности.
Такова была, да и осталась «массовая песня», или «шлягер».
Песни Булата Окуджавы поразили слушателей прежде всего тем, что они вовсе не делали этой «уступки жанру».
Они посмели и без музыки всё равно остаться поэзией.
Вот, видимо, в чём и состоит главное новаторство Окуджавы. Стало ясно, что музыка совсем и не требует, чтобы поэзия при ней обязательно становилась третьесортной…
Неожиданное словосочетание — одно! — смещает привычный мир, и новый странный мир вдруг оказывается хорошо знакомым: он скрыт внутри того, который для нас обычен настолько, что мы его не замечаем уже. И вдруг видим: этот странный, добрый, горьковатый лирический мир и в нас самих, и вокруг нас. Он в данном случае оказывается на Арбате — в его вовсе не романтических переулках.
Связь с пушкинской эпохой у Окуджавы органична. Ведь и проза его по большей части и по времени описываемому, и даже по языку близка началу пушкинского столетия. А язык — это образ мысли, свойственный людям каждого времени… И когда язык Окуджавы кажется нам сугубо сегодняшним, даже тем разговорно-скороговорочным, который жужжит по всей Москве, — вслушаемся, и поймём сразу, что за самой современной песенкой ведь тоже «Александр Сергеич прогуливается». Неявно, может, но тут как тут он!
Ощущение назначения художника, его сути и судьбы — тут пушкинское:
Один из главных мотивов лирики Окуджавы — особое, вроде бы давно забытое обращение поэта с женщиной: в стиле опять-таки той дальней эпохи, по крайней мере, в соответствии с нашими представлениями о том времени, от которого нас отделяет уже два века. Степень романтизации, впрочем, всегда прямо пропорциональна отдалённости во времени! За внешним обликом «типичной москвички» у Окуджавы всегда почти просматриваются красавицы пушкинских времён, словно сошедшие с портретов работы Тропинина…
«Зачем мы перешли на ты»… «Женщина, Ваше величество, как решились сюда?» Сюда — это не только в арбатскую кухню, где десять разных кастрюль на плите, это вообще в наше время…
Призрачным выглядит у Окуджавы мир коммуналок с чёрными котами на грязных лестницах, мир серых улиц XX века… А реальным оказывается вневременной образ Женщины из истинного праздничного мира, романтического и вечного.
Да нет же, нет: «не обращайте вниманья, маэстро» — это только ослиная шкура, а на самом деле
И даже та, про которую «наболтают, накукуют, а она на нашей улице живёт» — та тоже на самом деле нездешняя, а уж скорее блоковская.
За декорацией современности, за внешним убожеством и серостью, за этим потёртым пальтишком Окуджава видит Ту, непреходящую — ну хотя бы Лавинию из «Путешествия дилетантов»! Или Наденьку, лихо гонящую коней, а обречённую промасленным спецовочкам!
В эту тёмную и скорее всего просто не существующую в действительности Москву?
Эти две строчки состоят полностью из тех речевых оборотов, что знакомы нам по стихам Киплинга.
— по собственным словам Окуджавы: «вот стихотворение, слепившееся как-то странно из киплинговской “Пыли”».
Да и многие другие его стихи о войне — ну, хоть например: