А. Крылов – Окуджава, Высоцкий, Галич... : Научный альманах. В двух книгах. Книга 1 (страница 25)

Ну, достаточно тебе сказать, что я с Миттой больше не общаюсь. Почти. Можешь себе представить? После такой работы. Потому что он-то думает, что он сделал грандиозное для меня какое-то дело; картину смотрели, там, семьдесят миллионов человек, всё. (Он, конечно, в основном считает, что из-за того, что он хорошо срежиссировал. Вот.)

С Александром Миттой на съёмках картины «Сказ про то, как царь Пётр арапа женил». Фото <И. Тневашева>

Ну, а в общем-то <в фильме нет> ни черта из того, ради чего мы <его> делали… В общем-то идея какая была? Что даже за малейшее ослушание и как бы преступление (так называемое преступление, с официальной точки зрения), неподчинение — вот такое (видимо, показывает жестом), — следует совершенно идентичное во все времена наказание. Когда у человека отнимают всё: потихоньку — сначала работу, дом, заработок, друзей, — всё. Вот ради чего мы хотели делать это кино. Вот ради чего было!..

Ну, подумаешь! Ну и что?..

Но в принципе это так. И, кстати, как это ни удивительно, так и есть. Ведь Александр Сергеевич там написал, правда, историю женитьбы его[77]… Но у него это очень явно всё. Он [арап] сказал: «Не хочу жениться, потому что она меня не любит». — «Да ты что! Попал в эту страну!.. Не хочешь — ну, пошёл вон!» Вот такие дела.

Ну и он [Митта] сделал оперетту «Табачный капитан» (вторую)[78]. Я посмотрел по телевизору «Табачный капитан» — и говорю Митте: «Ты что, с ума сошёл! Это же почти ваш сценарий!» Он говорит: «Да, а ты что думал? А ты что думал?! А почему я Петра гримирую как Симонова[79]? А кто мне даст?..» — и так далее. Вот начинаются разговоры — «кто мне», «что мне»…

И то у него какие проблемы были! Ой, боже, чтобы не дай бог от общепринятого образа Пётр не отступил! Чтоб были хорошие офицеры — написана была сцена, где офицеры говорят, как они будут что-то строить… Ну чего рассказывать вам! Вы знаете, что такое кинематограф. Что, в общем, хотелось бы, — чтобы было побольше искусства всем вместе взятым… Но надо и меру знать.

Вот я сказал: я хотел бы работать с друзьями или по своим каким-то <проектам>…

— А у тебя есть что-то?..

— Да, есть кое-что… Есть. А может, будет ещё. Придумаем.

— А кто на тебя оказал влияние кроме друзей? Отец, например, твой…

— Нет. Совсем. Ни отец, ни мать… Дядя, может быть, мой… покойный, который… ну так… очень такая яркая личность.

— А ты вырастал в Москве или в Германии?

— В Москве. Я был московский мальчик дворовый…

Д. X: — Какое место, какой район?

— Район Малюшенки[80]. На Большом Каретном. Большой Каретный, — такой был переулок, <сейчас> улица Ермоловой, около Центрального рынка. Там, где тюрьма малолеток была.

— Это тоже опыт…

— <Нрзб.>…была тюрьма, в которой малолетние преступники содержались… и её окна выходили прямо на нашу школу (общий смех). Так что… бывшие школьники смотрели на настоящих… <Смешной> район был.

А потом — Проспект Мира, Первая Мещанская, Переяславка, — вот этот район. Но это совсем раннее детство. До шестнадцати лет я там жил, до семнадцати.

Д. X: — А начал ты писать в двадцать четыре?

— Не-е-ет, я писал всегда, я пацаном писал. У меня первые стихи, когда мне было восемь лет:

Некролог в газете «Зонтаг» (1980. 31 июля /№ 33/. С. 12). Фото Д. Хохмута из спектакля «Добрый человек из Сезуана»

Огни, огни, огни, а над Кремлём…

Нет!

Салют, салют, а над Кремлём огни летят струёй, и сверху вниз они скользят сверкающей волной.

Видишь, какое содержательное стихотворение! «Сверкающей волной».

Да, нет, я писал всегда, — в школе, в училище. У меня такие целые большие тетради есть всяких экзерсисов.

— А когда ты ушёл из дома?

— А в общем почти никогда дома и не жил. Там так получилось — мои родители не жили вместе, я — то у матери, то у отца. А он <ещё> был в другом городе. Я, в общем, вырос у друзей у своих. Вырос действительно, потому что я с двенадцати лет… всё время был у них. Пацаном.

Ну, хватит. Оксана, я так много наговорил, что я думаю, что ты можешь сделать из этого много статей (смеётся).

— Книгу (смеётся).

— В основном, я думаю, для друзей. Да?

— Ага.

— Ну, хорошо.

Беседовала Оксана БУЛГАКОВА, при участии Дитмара ХОХМУТА

Галина ЗОТОВА (Митина)

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ГАЛИЧЕМ

ОТ РЕДАКЦИИ. Это интервью Г. Зотова, по её же свидетельству в одной из радиопередач, взяла у Александра Галича «в середине октября» 1974 года. Мы не знаем, в какой точно последовательности писатель отвечал на вопросы корреспондента «Радио Свобода», оказавшись в Мюнхене. Мы даже не можем гарантировать полноту исходной записи, ибо в эфир она выходила частями. Публикуемые отрывки прозвучали в нескольких передачах «Культура. События. Люди» и «Обзор культурной жизни» РС. Произошло это соответственно 13, 20, 28 октября и 17 ноября. Еслиучитывать эти даты, то реально предположить, что первый эфир (о песне) состоялся через несколько дней после разговора. Прочие фрагменты того же интервью помещены в порядке, соответствующем логике беседы. Главная по содержанию и самая обширная из публикуемых частей — о вышедшей недавно книге — впервые прозвучала 28 октября (она печатается второй). За основу авторского предисловия взято вступление к сюжету, основной текст которого, наоборот, заключает нашу публикацию. Он, как это понятно из содержания передачи, прозвучал в эфире на следующий день после празднования пятидесятипятилетия поэта. Заглавие текста, получившегося в результате реконструкции, дано нами. (Подготовка текста и комментарии К. Андреева.)

Когда альманах уже верстался, нам удалось практически достоверно датировать публикуемую беседу. В собрании мюнхенского библиофила А. Никитина-Перенского обнаружились две книги, которые, как потом оказалось, были подарены поэтом Галине Зотовой. Первая была надписана 7 октября 1974-го, другая — через два дня. Вполне логично было предположить, что сборник «Поколение обречённых» Александр Галич подарил журналистке при первой встрече, которая упоминается в авторском вступлении, публикуемом ниже, а тот самый — свежий — подарочный экземпляр «Генеральной репетиции» лежал на столе непосредственно во время беседы 9 октября.

— Когда из Советского Союза — было это 25 июня — уехал Александр Аркадьевич Галич, в норвежской газете «Арбайтербладэт»[81] была помещена статья, автор которой писал: «Советские правители — странные люди: споря из-за каждого доллара, причитающегося им за сибирский газ, они в то же время щедро, совершенно бесплатно экспортируют лучших представителей советской культуры. Что ж, мы искренне и всерьёз благодарим советские власти за этот подарок. Как человек и художник, Галич бесценен для общества, в котором живёт».

Более трёх лет я веду передачу «Они поют под струнный звон».

Моими любимыми героями были всегда Булат Окуджава, Александр Галич и Владимир Высоцкий. И вот, я никогда не могла предположить, что в один прекрасный день я встречу Александра Аркадьевича Галича^[82].

Более десяти лет я знакома с песнями Александра Галича. Знала его по фотографиям, зачитывалась его стихами и очень о нём беспокоилась. Выдержит ли он, думала я, преследования, которым подвергается на родине? Нет нужды говорить, кто такой Галич. Я полагаю, что сегодня в Советском Союзе нет уголка, где бы не слыхали его песен, которые часто, потеряв авторство, стали как бы песнями народными. И вот недавно я встретилась с Александром Аркадьевичем Галичем. Какой он? Высокий человек с грустными глазами. Необычайно приветливый. Спокойный, мягкий. Очень обаятельный. И такой знакомый, как будто знала я его десятки лет, как будто связаны мы были с ним и дружили с давних пор или, если верить в переселение душ, были с ним близки в прошлой жизни.

Инскрипт Г. Зотовой на книге «Поколение обречённых» (Посев, 1972) напрямую перекликается с текстом её предисловия к беседе

— Я вас поздравляла в прошлом году с днём рождения, — сказала я ему.

— Ах, так? — удивился он. — А я и не знал этого, не слыхал. Дайте прочесть вашу передачу.

Оказалось, что я согрешила. Спутала год и месяц. Но за это Галич не обиделся на меня. Только сказал, чтобы в следующий раз я бы поздравила его вовремя. Сегодня я поздравляю Александра Галича своевременно. Девятнадцатого октября ему исполнилось пятьдесят пять лет. Желаю ему всего самого лучшего в его новой жизни.

Недавно я беседовала с Александром Аркадьевичем о его новой книге «Генеральная репетиция».

— Правда ли, — спросила я у него, — что жанр песен, который исполняется под гитару, вышел из моды, устарел?

— Этот вопрос довольно сложный, потому что его нужно разделить, что ли, на два вопроса и на два ответа. Что понимать под словом «жанр». Потому что, если, скажем, говорить о том, что мальчики и девочки с гитарами, которые пели разнообразные туристские песни, воспевающие трудности дорог ночью у костров и тому подобное… Но это — пение, и эти песни, это было, как бы вам сказать, времяпрепровождением. То есть это так же как, можно сказать, что танцы… танцульки называются точно так же, как танцы, скажем, когда танцует Майя Плисецкая. И это танец и — танец. Правда? Но один танец — это есть прекрасное, очень милое, и ни в ком не вызывающее ни возражения, ни сомнения времяпрепровождение. В другом случае — это есть искусство. Так вот, следует различить времяпрепровождение под гитару, — оно действительно немножко отжило. Как-то перешли к более совершенным формам развлечения в виде магнитофонов с колонками и так далее, проигрывателей с пластинками. А такой жанр «песни под гитару», то есть стихотворение, — он не может умереть, потому что тогда следовало бы говорить о том, что, скажем, перестала существовать поэзия. Но русская поэзия — она всегда играла огромную роль в жизни общества. И вдруг отказать ей в этой роли и сказать, что поэзия перестала существовать, — это же чепуха. Это же решительно просто… ну полная чушь.