А. Ковалев – ТЁМНОЕ ЗЕРКАЛО. Книга первая. СВЯЩЕННЫЙ ОБЕТ (страница 9)
— Знаете, что я думаю? — сказала Елена. — Я думаю, что вся наша наука — про то, как сохранить вот это. — Она кивнула на отражение звёзд в воде. — Не саму звезду. Её отражение. То, как один конкретный человек видит этот мир, в эту конкретную ночь, на этом конкретном мосту. Звезда будет светить миллиарды лет и без нас. А отражение — оно живёт ровно столько, сколько живёт тот, кто смотрит. И мы хотим, чтобы оно не гасло. Чтобы человек, увидевший однажды звёзды в воде, мог видеть их вечно.
— Тёмное зеркало, — тихо сказал Артём.
— Что?
— Так девочки в лаборатории называют Станцию. Зеркало. — Он смотрел на воду. — Только вода — светлое зеркало. Она отражает звёзды как есть. А Станция… я пока не понимаю, что отражает она. Но что-то мне подсказывает, что её зеркало темнее.
Елена сжала его руку чуть сильнее.
— Тогда давайте сделаем так, — сказала она, — чтобы оно отражало хотя бы нас. Хороших нас. А не то, чего мы боимся.
Они вернулись в город под утро. Это была их первая ночь — без всякого продолжения, просто две руки на перилах моста над тёмной водой. Но Артём знал — так же твёрдо, как знал законы термодинамики, — что эта ночь изменила его жизнь сильнее, чем любая операция, любая награда, любой приказ. Он наконец-то начинал жить.
И именно поэтому ему было что терять.
Глава 7. Международный симпозиум
В октябре Артёма впервые вывезли за границу — в Женеву, на закрытый международный симпозиум проекта, который официально не существовал. В программе ООН он значился как «Рабочая группа по перспективным когнитивным технологиям»; за этой бесцветной формулировкой скрывались люди, в чьих руках было будущее самого понятия «человек».
Симпозиум проходил в неприметном здании на берегу Женевского озера — старом особняке, переданном под нужды одной из структур при ООН. Снаружи — буржуазная скука, ставни, плющ, чугунная ограда. Внутри — глушилки, экранированные стены и охрана, по выправке которой Артём с первого взгляда опознал коллег по бывшему ремеслу. Профессиональный взгляд цепляется за профессионалов. Один из охранников поймал его ответный взгляд, едва заметно кивнул — двое волков узнали друг друга в стаде овец.
Делегации были невелики. От России — Фельдман, Соколов, Елена и Артём как технический эксперт. От Европейского космического агентства — сухощавая немка, доктор Криста Вебер, говорившая о сознании с интонацией бухгалтера, считающего балансы. От НАСА — двое: пожилой добродушный нейробиолог по фамилии Хейл и за его спиной молчаливый человек в штатском, которого никто не представил и который, как понял Артём, представлял вовсе не науку. От Китая — делегация CNSA во главе с генералом Тан Вэем, человеком лет шестидесяти, с лицом, не выражавшим ничего, кроме предельной собранности.
Именно присутствие генерала сказало Артёму больше, чем любой доклад. Если на научный симпозиум государство посылает генерала — значит, оно видит здесь не науку. Оно видит оружие.
Первый день был посвящён обмену результатами — насколько вообще можно было обмениваться там, где каждая сторона прятала главное. Вебер докладывала о европейских работах по стабилизации тубулиновых решёток. Хейл — об американских экспериментах по картированию матриц. Соколов — о теории квантово-гравитационной редукции, и зал слушал его с почтением: русская школа в этой области шла первой, и все это знали. Артём слушал и понимал, что человечество подошло к порогу одновременно во всех концах света. Идея витала в воздухе. Вопрос был только в том, кто шагнёт за порог первым — и что он принесёт оттуда.
Во второй половине дня объявили перерыв, и к Артёму подошёл человек, которого он раньше не замечал, — невысокий, аккуратный, в безупречном костюме, с гладко зачёсанными волосами и абсолютно спокойным лицом. Из российской делегации, но Артём не помнил его на инструктаже.
— Игнат Лаврентьев, — представился он, протягивая руку. Рукопожатие было точным, нейтральным, лишённым тепла, как у хорошо отлаженного механизма. — Системный архитектор Станции. Я отвечаю за автономные протоколы. Слышал о вас. Вы решили проблему подвеса ядра. Изящное решение. Минус четыре итерации по сравнению с тем, что предлагал наш отдел.
— Спасибо, — сказал Артём, разглядывая собеседника. Было в нём что-то странное — не отталкивающее, нет, но непривычное. Лаврентьев говорил гладко, смотрел внимательно, улыбался в нужных местах. И всё же Артём, поговорив с «Кантом», теперь узнавал это ощущение безошибочно: за словами не хватало чего-то. Не пустота, как у машины, — нет, тут кто-то был дома. Но дом был холодным. Будто человек разучился, а может, никогда и не умел чувствовать то, о чём так точно говорил.
— Вы смотрите на меня с подозрением, — заметил Лаврентьев без обиды, скорее с любопытством. — Это нормально. Меня многие так воспринимают. Я, видите ли, плохо считываю эмоциональный контекст и плохо его транслирую. Алекситимия, если по-научному. С детства. Я знаю, что положено чувствовать в той или иной ситуации, и веду себя соответственно, но самого чувства часто нет. Зато, — он чуть склонил голову, — я никогда не ошибаюсь в логике. Никогда. Эмоции — это шум, который мешает большинству людей думать. Мне не мешает ничего.
— Удобно, — осторожно сказал Артём.
— Очень, — согласился Лаврентьев без тени иронии. — Фельдман говорит, что я — «инженер без помех». Он мне доверяет самые тонкие части автономики Станции именно потому, что я не привнесу туда своих страхов и желаний. Я просто строю то, что логично. — Он посмотрел на Артёма прямо. — Между нами говоря, я думаю, что будущее за такими, как я. Эмпатия прекрасна, но она дорого обходится. Она заставляет людей принимать неоптимальные решения ради того, чтобы кому-то не было больно. А вселенная не прощает неоптимальных решений. Особенно в космосе. Особенно на войне.
И тут Лаврентьев сказал слово «война» так буднично, как говорят о погоде, что Артём насторожился окончательно.
— Какой войне? — спросил он.
Лаврентьев чуть улыбнулся — той улыбкой, которую, видимо, тренировал перед зеркалом.
— У вас третий уровень допуска, — сказал он. — Скоро будет четвёртый. Тогда поговорим. Пока скажу так: вы думаете, что строите дом для бессмертных. Это верно. Но дом строят не для того, чтобы в нём отдыхать. Дом строят, чтобы из него обороняться. — Он коротко поклонился. — Был рад знакомству, Артём Сергеевич. Думаю, мы ещё много будем работать вместе.
Он ушёл, а Артём остался стоять с неприятным холодком под рёбрами.
Вечером он нашёл Фельдмана на террасе, выходящей к озеру. Академик курил — редкая привычка, которую позволял себе только в напряжённые моменты, — и смотрел на гладкую тёмную воду, в которой дрожали огни далёкого берега.
— Кто такой Лаврентьев? — спросил Артём, садясь рядом.
— А, познакомились. — Фельдман затянулся. — Гениальный человек. И страшный. Не в том смысле, что злой — он не злой, в нём вообще нет ни зла, ни добра, как в законе всемирного тяготения. Он просто видит мир без эмоциональной поправки. Знаете, я иногда думаю, что он — предвестник. Что когда мы начнём массово переносить сознания, среди них окажется немало вот таких. Холодных. Стабильных. Идеальных для работы, невыносимых для дружбы. И что они образуют что-то вроде… касты. Инженеров вечности. Тех, кто будет обслуживать всю эту махину, не сходя с ума от её тяжести. — Он помолчал. — Может, это и к лучшему. Кто-то же должен держать рубильник холодной рукой. Я вот не могу. Я каждую матрицу оплакиваю заранее.
— Он говорил про войну, — сказал Артём. — Буднично. Как про факт.
Фельдман долго молчал, глядя на воду. Потом затушил сигарету.
— Завтра вам поднимут четвёртый уровень, — сказал он. — Я попросил. Хватит вам ходить вокруг да около. Человек, который строит дом для души, должен знать, от чего этот дом придётся защищать. — Он повернулся к Артёму, и в свете террасных ламп лицо его было старым и измученным. — Я покажу вам, что мы скрываем про 3I/ATLAS. И, честно говоря, мне будет легче, если этот груз разделит со мной ещё один человек с крепкими нервами. Соколов слишком стар, Лена слишком впечатлительна, Лаврентьеву всё равно. А вы… вы умеете носить тяжёлое и не ронять. Я вижу.
На следующее утро, до начала заседаний, Фельдман отвёл Артёма в экранированную комнату в подвале особняка и закрыл дверь.
— Слушайте. — Он вывел на экран данные — те самые, что Артём когда-то не смог открыть на нижнем допуске. — 3I/ATLAS. Третий межзвёздный объект. Открыт в двадцать пятом. Официально — комета, странная, но комета. А теперь — то, что официально не существует.
Он развернул графики траектории.
— Видите? — Палец академика проследил линию. — Четыре коррекции курса за время прохождения через систему. Микроскопические. Доли градуса. Но они есть, и их нельзя объяснить ни гравитацией планет, ни выбросами кометного газа — мы проверили всё, тысячу раз, привлекали лучших баллистиков мира. Объект корректировал свой курс. Целенаправленно. Объекты так не делают. Так делают… аппараты.
— Зонд, — тихо сказал Артём. — Это был зонд.
— Или что-то, что вело себя как зонд. — Фельдман вывел второй массив данных, и это было то, отчего у Артёма по-настоящему похолодело внутри. — А вот это — самое страшное. Смотрите. В момент наибольшего сближения объекта с Землёй датчики на МКС и на двух спутниках зафиксировали аномалию. Одновременно. Кратковременный — доли секунды — срыв квантовой когерентности в определённой области пространства. Локальное искажение. Как будто… — он запнулся, подбирая слова, — как будто кто-то на мгновение тронул саму ткань пространства-времени. Ту самую ткань, в которой, по нашей теории, рождается сознание.