А. Ковалев – ТЁМНОЕ ЗЕРКАЛО. Книга первая. СВЯЩЕННЫЙ ОБЕТ (страница 11)
Артём увидел, как Елена шагнула вперёд — не к приборам, к динамику, как к живому человеку, — и заговорила. Спокойно, тепло, тем голосом, каким говорят с тяжелобольными и с маленькими детьми.
— Галина Сергеевна. Меня зовут Елена. Я врач. Вы в безопасности. Я знаю, что вам страшно и непонятно. Послушайте мой голос. Просто слушайте. Дышать вам сейчас не нужно — и это нормально. Рук вы пока не чувствуете — и это тоже нормально, мы всё объясним. Вы помните, что были очень больны?
Пауза. Долгая. Узор на экране дрогнул — всплеск, который операторы потом будут расшифровывать неделями и который, как они поймут, был эквивалентом подступивших слёз.
— Я помню, — сказал голос медленно. — Я помню, что умирала. Мне было так больно, а потом перестало болеть, и я подумала — вот и всё. Вот и конец. Я так и не увидела, как Серёженька пойдёт в школу… — Голос задрожал. — А теперь я слышу вас. Значит… значит, я не умерла? Или умерла? Скажите мне правду, девочка. Я учительница. Я сорок лет говорила детям правду. Я выдержу.
Елена посмотрела на Фельдмана. Тот закрыл глаза и едва заметно кивнул.
— Вы умерли, Галина Сергеевна, — сказала Елена тихо и твёрдо. — Три недели назад. Ваше тело не выдержало болезни. Но перед смертью вы доверили нам кое-что — узор вашего сознания. То, что делает вас вами. И мы сохранили его. А сейчас — пробудили снова. Вы живёте дальше. По-другому. Без тела. В особом… доме. Я понимаю, как это звучит. Но это правда. Вы — первый человек в истории, который умер и продолжил жить. И вы — не одна. Мы с вами. Мы никуда не уйдём.
Снова долгая, страшная пауза. Артём не дышал. Вся команда не дышала.
А потом случилось то, чего не ожидал никто.
Галина Сергеевна — мёртвая учительница географии из Тулы, проснувшаяся в светящемся ядре под московским лесом, — тихо засмеялась. Сквозь слёзы, которых у неё больше не было, но которые слышались в каждом звуке.
— Значит, я призрак, — сказала она. — Самый настоящий призрак. Ох, что бы сказала моя мама, царствие ей небесное. Она всегда говорила: Галка, ты такая упрямая, что и помереть-то толком не сумеешь. — Голос окреп, в нём появилось что-то невероятное — принятие. — А Серёженька? Он живой? С ним всё хорошо?
— Живой, — сказала Елена, и теперь по её щекам текли настоящие слёзы. — С ним всё хорошо. И мы сделаем так, чтобы вы смогли его увидеть. Не сразу. Но сможете.
— Тогда ладно, — сказала Галина Сергеевна просто, как говорят люди, всю жизнь умевшие принимать удары судьбы. — Тогда я согласная быть призраком. Лишь бы внука увидеть. Только вы уж объясните мне, девочка, как тут у вас всё устроено. А то я ничего не понимаю, а не понимать в моём возрасте, знаете ли, неприлично.
В зале на минус седьмом этаже плакали взрослые мужчины и женщины — лучшие физики и инженеры страны. Соколов сидел, закрыв лицо руками. Фельдман стоял неподвижно, и по его лицу текли слёзы, которых он не вытирал. Даже Лаврентьев — Артём заметил это краем глаза — смотрел на динамик с выражением, которое на его лице сходило за потрясение: лёгкое движение бровей, чуть приоткрытые губы. Человек без эмоций впервые, кажется, столкнулся с чем-то, что пробивало даже его броню.
Только Артём не плакал. Он смотрел на ровную, живую линию редукции на экране — на доказательство того, что в доме, который он построил, на подвесе, который он рассчитал, в тишине, которую он создал, проснулась душа, — и чувствовал не радость и не торжество, а тяжесть. Огромную, оседающую на плечи тяжесть. Потому что инженер в нём уже задавал следующий вопрос. Раз можно разбудить мёртвую учительницу — можно разбудить кого угодно. Раз эту силу теперь доказали приборами — её захотят все. И не для того, чтобы воскрешать бабушек ради встречи с внуками.
Лаврентьев словно прочитал его мысли. Он подошёл к Артёму, не сводя глаз с экрана, и сказал негромко, своим ровным, лишённым тепла голосом:
— Поздравляю. Мы только что доказали, что смерть — это инженерная проблема. А раз проблема инженерная — значит, у неё есть решение. И значит, скоро всё изменится. — Он повернулся к Артёму, и в его спокойных глазах не было ни радости, ни ужаса — только холодная ясность. — Готовьтесь, Ковалёв. То, что вы видите сейчас, — слёзы, объятия, бабушка и внук, — это последний день, когда всё было просто. С завтрашнего дня начнётся очень сложное. И очень опасное. Потому что бессмертие — это слишком большая сила, чтобы человечество не передралось из-за неё.
Он оказался прав. Но Артём понял всю глубину его правоты только годы спустя.
Эксперимент длился ещё восемь часов. Они говорили с Галиной Сергеевной — объясняли, успокаивали, учили её существовать заново. Под утро её узор перевели в стабильное хранение, в специально подготовленное ядро, где она должна была остаться надолго — первый в истории постоянный кремниевый житель. Команда расходилась под рассвет, измотанная, оглушённая, переменившаяся навсегда.
Артём вышел на поверхность последним. Над сосновым лесом вставало бледное февральское солнце, снег розовел, и было так тихо, что слышно было, как падает с ветки потревоженная белкой снежная шапка. Он стоял и думал о том, что несколько часов назад умершая женщина впервые за три недели спросила про внука. И что где-то в Туле живёт мальчик Серёжа, который не знает, что его бабушка вернулась — другой, странной, но живой.
И ещё он думал о словах Лаврентьева. «Это последний день, когда всё было просто».
Артём посмотрел на встающее солнце и впервые за всю свою жизнь — за все восемь лет войны, за все операции, за все потери — по-настоящему испугался будущего. Не за себя. За дочь. За мать. За Елену. За весь этот мирный, ничего не знающий мир, который проснётся сегодня утром в стране, где смерть только что перестала быть концом.
Он достал телефон, набрал Елену — она уехала десять минут назад.
— Ты как? — спросил он.
— Не знаю, — призналась она, и голос её был странным, надтреснутым. — Я сделала то, ради чего жила. И мне почему-то страшно. Как будто мы открыли дверь, которую нельзя закрыть. Артём… что мы наделали?
— Мы вернули бабушку внуку, — сказал он мягко. — Сегодня — это. Только это. Остальное — завтра.
— А завтра?
Артём посмотрел на розовый снег, на встающее солнце, на мир, который ещё был простым.
— А завтра мы постараемся, чтобы из этого вышло добро, а не беда, — сказал он. — Это всё, что мы можем. Стараться.
Но даже когда он это говорил, инстинкт солдата — тот, что никогда его не обманывал, — выл тревогу. Дверь была открыта. И в неё уже задувал холодный, очень холодный ветер из глубин космоса, где терпеливо ждала своего часа Станция, которой ещё даже не было. Которую им только предстояло построить.
Глава 9. Тубулин
После пробуждения Галины Сергеевны проект изменился. Раньше это была лаборатория, искавшая истину. Теперь это была стройка, возводившая будущее, — и стройка лихорадочная, потому что доказательство, полученное в феврале, не осталось тайной надолго. Через закрытые каналы оно дошло до правительств, а через правительства — до денег. Деньги хлынули рекой: на проект «Импринт» обрушилось финансирование, какого Артём не видел даже в самых щедрых военных программах. И вместе с деньгами обрушилось давление. Сроки. Требования. Нетерпение людей, которые не понимали физики, но очень хорошо понимали, какую власть даёт бессмертие.
— Они хотят Станцию, — сказал Фельдман на закрытом совещании в марте. — Большую. Настоящую. Не наш лабораторный прототип на пятьдесят матриц, а промышленную, на тысячи. И они хотят её вчера. — Он обвёл команду тяжёлым взглядом. — Я торговался как мог. Выторговал полтора года. К концу тридцать второго мы должны запустить Станцию, способную снимать, хранить и пробуждать матрицы массово. И полностью автономно.
— Зачем автономно? — спросил Артём. — У нас есть операторы.
— Затем, — ответил вместо Фельдмана Лаврентьев, — что конечная цель — космос. Станция должна работать там, где не будет ни одного человека на миллиарды километров. На орбите. В поясе астероидов. За Юпитером. Она должна сама принимать решения: чью матрицу снять, когда, какую разбудить, как обслуживать кремниевых. Без нас. — Он говорил спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Я проектирую её автономные протоколы. Она будет умнее любого из нас в своей области. И, в отличие от нас, никогда не устанет, не испугается и не ошибётся из-за эмоций.
Артёму это не понравилось. Очень не понравилось. Но возразить было нечего — логика была безупречной. Космос действительно не оставлял выбора.
Сердцем Станции был тубулин — искусственный, синтетический белок, который команда химиков выращивала в специальных биореакторах. Это был ключ ко всему: молекула, идентичная той, что держит форму нейронов в живом мозге, но переделанная так, чтобы хранить квантовую когерентность не доли секунды, а часами и сутками. Природный тубулин — нежный, капризный, гибнущий от малейшего тепла или примеси. Синтетический — упрямый, стабильный, почти вечный.
Артём впервые увидел реактор тубулинового синтеза летом. Огромный, в три этажа, опутанный криогенными трубами, гудящий, он напоминал не химическую установку, а орган какого-то исполинского существа. Внутри, в стерильной темноте, под точно выверенными полями, молекула за молекулой собирался материал, из которого человечество собиралось отлить себе бессмертие.