А. Калина – По следам утопленниц (страница 3)

– Всем расскажу, что с Марфой было! Всем! Не уйдешь от кары божьей!

– Уймись, дура, – грубо отвечал он ей.

– Не веришь? Вот сейчас и пойду и доложу всё властям! Я все видела! Все!

– Иди, дура, может, за клевету тебя посадят. Посидишь – остынешь.

Прасковья плюнула ему под ноги и резко развернувшись, ушла в сторону своего дома. Николай Феофанович еще, какое-то время смотрел ей вслед, чтобы убедиться, что неразумная невестка и правда не пойдет к местным представителям власти. Потом обратился к Марфе:

– Ты, завтра, этой убогой, пирога гречневого снеси и шматок сала, чтоб уж не сдохла.

Марфа покорно кивнула, а на следующий день, утопая в снегу по колено на заваленной, после ночной метели, улице, она шла к дому Прасковьи, который находился на краю села. Пробравшись сквозь сугробы, она дошла до калитки палисадника и увидела, как лопатой орудует сын Прасковьи, одиннадцати лет Петя, чистя крыльцо. Заметив её, он, пыхтя, весь раскрасневшийся от натуги, поднял на неё глаза и поздоровался:

– Здравствуйте, а вы к мамке?

Марфа, переводя дух от сложной дороги, ответила:

– К ней, родимый, только, как и пробраться к вам не знаю.

– Не успеваю я один, теть, в доме только бабы остались. Вот двор почистил, теперь тут тропинку пытаюсь расчистить до дома, – с сожалением в голосе, как взрослый, ответил паренек.

Переведя дух, Марфа как и прежде, утопая в снегу стала пробираться к крыльцу дома. Дойдя до него, она посмотрела на парня, улыбнулась ему и вошла наконец-то в сени. Её сразу укутал пар с мороза и запах овчины смешанных с сеном. Привыкнув к темноте, она открыла дверь в избу и вошла, немного щурясь от света, исходящего от растопленной печки. Пятнадцатилетняя Анфиса, старшая дочь Прасковьи, в это время разбивала кочергой сгоревшие дрова на угли, чтобы быстрее поставить чугунок с кашей. По правую сторону от неё, за плетью заблеяли ягнята, которых оставили зимовать тут. Видя, Марфу, она поставила кочергу рядом и крикнула мать:

– К тебе пришли, мамань! – и как ни в чем не бывало, принялась делать, то, что делала до этого, попутно прицыкивая ягнятам, чтобы те успокоились.

Марфа сняла пуховый платок с головы и неспешно прошла за печь, на вторую половину избы. За столом сидела во всем черном Прасковья и смотрела на неё красными от слез глазами.

– Зачем старик тебя послал? – спросила она, высмаркивая с платочек.

Марфа встала перед ней, достала из под овчинного тулупа сверток, и положила на стол:

– Вот, прислал. Не обижайся.

Прасковья, потянулась белой, как молоко, рукой к свертку, развернула его, и увидел гречневый пирог и шмат белого сала, усмехнулась:

– Чтоб он сдох.

С этими словами Прасковья встала из-за стола и пошла, пошатываясь к буфету. Что-то нервно ища, она попутно роняла какие-то пуговицы, нитки, а найдя, вытащила, подняла над собой и Марфа смогла разглядеть письмо.

– Вот, передашь. Сын его последнее письмо прислал. Пусть все читает, там Макарушка все о нем написал.

Она с размаху вложила в руку Марфы письмо и ушла снова за стол, где вертя шмат сала и разглядывая его, стала причитать:

– На внука денег пожалел. На сына денег жалел. Только на девиц всю жизнь тратил. Ты лучше спроси, куда невестка его делась, тезка твоя. Не знаешь? Да утопла она. Давно уже по селу шепчутся, а ты и не знаешь. Понятное дело, почему утопла. Ты на Никитку то посмотри, он на Спиридона то похож?

– Ну, хватит, Прасковья! – оборвала её резко Марфа,– Ты свои грязные сплетни оставь себе! Я к тебе с миром пришла, а не грязь эту слушать. Ты уж прости, но я пойду. Прощай!

С письмом в руке, она развернулась к выходу и быстро вышла из дома, попрощавшись на крыльце с Петей. Марфа шла вся не своя, от слов Прасковьи. Хоть и не верила она ей, но слухи и правда ходили, что Никита был рожден не от Спиридона, а от Николая Феофановича. Марфа остановилась, набрала снега в ладонь и вытерла им лицо. Не хотелось в это верить! Не хотелось!

Дома её ждала больная Евдоксия, которая охала в постели, прикладывая мокрое полотенце к голове. Фотиния периодически забирала это полотенце, смачивала в ведре с водой и снова отдавала бабке.

– Ела? – первым делом спросила Марфа Фотинию.

– Нет, отказывается,– с отчаянным вздохом ответила девочка.

– Да я про тебя, Фотя, а с бабушкой мы разберемся, – снимая платок с головы, произнесла Марфа.

Фотя встала со стула, что стоял возле кровати больной Евдоксии, и, пройдя мимо Марфы, ответила:

– Ели, дед заставил.

Марфа тем временем вытащила письмо и, посмотрев на больную женщину, спрятала его в печную полку до прихода свекра.

– Вы, мама, хоть ложечку съешьте, – уговаривала Марфа свекровь, доставая теплый чугунок с кашей из печки, – Вы бы поправились, а там война закончиться и Ермолай придет. Гулять еще будем!

Евдоксия только тяжело вздохнула на её слова и убрала с лица полотенце:

– Смочи, горю вся.

Марфа послушно забрала у неё полотенце и смочив его в ведре, сама положила ей обратно на лоб. Посмотрев внимательно на старую женщину, она спросила:

– Федя то где?

Евдоксия тяжело вдохнула, потом громко сглотнув слюну, ответила:

– С Фиской вроде на задний двор убежали.

– Не заболел бы…,– рассуждала вслух Марфа, обеспокоившись о сыне.

Евдоксия ничего не ответила и, отойдя к окну, Марфа задумалась, отдавать письмо свекру или нет. Не устроил бы побоище после его прочтения, а ей как "гонцу с плохой вестью" попадет больше всех. Она вздохнула: "Ну, сколько можно его бояться?".

И все же, когда в дом вошел свекор с Никитой, после возвращения из леса, она отдала письмо. Делала это дрожащей рукой, а он смотрел на неё так, как смотрят на умалишенных, и, забрав, ушел во двор, откуда пришел только час спустя и вел себя, на редкость, как обычно. Прошел после этого день, два, месяц, но Николай Феофанович не давал виду, что в письме было что то, что могло его тронуть или хоть как то задеть. Возможно, Прасковья ошиблась? Все-таки женщина прибывает в горе и не совсем адекватно себя ведет, ей можно все простить.

В начале марта с постели поднялась Евдоксия. Она, как и прежде суетилась по дому, пытаясь создать уют и чистоту. Выстирала все кружевные занавески и половики, выбелила печь, оскоблила до нового дерева дощатые полы, и все это делала молча, как будто она и не лежала в постели несколько месяцев и не говорила, что умирает. Какая она все-таки светлая женщина. Марфа смотрела на неё с восхищением и понимала, как сильно они отличаются, ведь в ней самой давно произошли перемены, и обратного пути нет. Она как обычно ходила со всеми вместе в церковь, делая вид, что слушает отца Алексия, который всех грозился покарать, а в особенности женщин, но мыслями была далеко от этого места. В последнее время именно женщин приходило все меньше и меньше на его проповеди, так как многие, теряя на войне своих сыновей, отцов и мужей, не могли слушать спокойно этого "святого" самодура. Впрочем, семьи Волковых и Силантьевых тоже не было давно в церкви и видимо возвращаться туда были не намерены.

Однажды, в конце уже марта, Марфа проходила мимо двора Волковых и заметила, что младший брат Афанасия разговаривает с каким-то незнакомцем. При видя её, незнакомец быстро скрылся за воротами, а Денис Волков кивнув в знак приветствия Марфе, тоже поспешно удалился. Это так заинтересовало её, что обратной дорогой она решила пройтись там же, но ворота были наглухо закрыты, а окна были все занавешены, и не было уже видно уже никого. Через день Марфа снова шла мимо дома Волковых по пути к вдове Прасковье, чтобы отнести от свекра гостинец в виде каравая хлеба и рыбного пирога. Как только она сравнялась с волковским домом, кто-то её окликнул и Марфа, остановившись, повернула голову в сторону голоса. На неё смотрел загадочно Денис Волков, немного нервничая и озираясь по сторонам, он дал рукой знак, чтобы она подошла. Марфа медленно с недоверием подошла к восемнадцатилетнему парню:

– Здравствуй, Денис Петрович, – поздоровалась она с ним.

– Марфа Петровна…,– он замялся, – Вы идете к Прасковье Григорьевне?

– К ней…,– ответила Марфа.

– Вы сможете передать ей весточку от нас?

– От Волковых?– она явно не понимала, чего от неё хотят.

Денис вытащил из нагрудного кармана маленький клочок бумаги и протянул его Марфе:

– Передайте это Прасковье Григорьевне, скажите от Удальцова. Прошу, только не смотрите, что там.

Парень был явно смущен, но Марфа была не меньше поражена таким доверием. Она взяла в руки клочок и спрятала в карман кофты. Денис еще раз посмотрел по сторонам:

– Ну, идите, Марфа Петровна. Мы вам очень благодарны.

Всю дорогу до Прасковьи, Марфа шла со странным ощущением, что ей доверили, что-то важное, что должно знать только узкий круг людей. Но почему доверили ей? Разве они мог ли заранее знать, что она не раскроет бумагу и не прочитает её? Нет, просто он знает, что она не грамотная и ничего не сможет понять в этой записке. Войдя во двор к Маловой, она застала Прасковью, когда та выходила из курятника, выгоняя метлой огромного рыжего кота.

– Вот, бес, наладился яйца воровать!– увидав Марфу, оправдывалась Прасковья.

Марфа, пока не забыла, протянула ей клочок бумаги:

– Здравствуй, Прасковья. Это передали тебе, сказали от Удальцова.

Женщина с недоверием посмотрела на неё, но все-таки протянула свою ладонь, чтобы забрать бумагу: