А. Калина – По следам утопленниц (страница 2)
Несмотря на тяжелый труд, соленый пот, стекающий прямо в глаза, иногда, в моменты отдыха, она садилась на расстеленный холщевый мешок, закрывала глаза и жадно вдыхала теплый аромат земли, трав и пряно-сладкий запах полевых цветов, доносившийся с соседнего луга. Жужжание насекомых и их стрекочущий звук крыльев, пение птиц погружал в такую безмятежность, что казалось, она уже не тут, а в каком-то другом, лучшем месте, где не существует не свекра, ни её пасынка, ни этой жизни.
Приезжая с поля, Марфа всегда спешила помочь свекрови накрыть стол, а после ужина накормить скотину, подоить корову, замесить на завтра тесто и постирать кое-какое белье, если была в этот день затоплена баня. Жизнь со всеми ежедневными заботами бежала и не оставляла места для переживаний и мечтаний.
Поздней осенью Серапионово неожиданно забурлило как кипящий котел. Вернулся из госпиталя солдат Афанасий Волков без обеих ног и правой руки. Привезла его супруга, Пелагея, вместе со своим свекром. Пока они ехали на своей двуколке через все село, из домов выходили бабы с ребятишками, крестились и плакали, кто от радости, что тот живой, кто от горя, что безногий. Плакала и Марфа, видя, как медленно проезжает двуколка с лежачим Афанасием, а по правую сторону под уздцы вел лошадь его седой отец, не глядя ни на кого. Семью Волковых Марфа любила, особенно уважала Афанасия и его отца Петра Степановича. Мужчины не разбрасывались словами, всегда были заняты делом у себя в хозяйстве, не таскали за косы своих жен и не обижали попросту их, никогда не отказывали никому в помощи, если кто-то их просил. Однажды, видя, как Николай Феофанович повалил Марфу на землю и стал бить её кулаками по спине, за то, что разбила десяток собранных в лопухах яиц, проходящий мимо Афанасий не смог этого вытерпеть. Он кинулся к её свекру, отбросил его в сторону и пытался его вразумить словом, объясняя, как дитю, что грех подымать руки на женщину. Пыхтя от злости, свекор только сверлил его глазами, так как совладать с такой силой как у Афанасия, было никак нельзя. Немного присмирев, Николай Феофанович все-таки ушел в дом, громко хлопнув калиткой ворот, оставив ревущую Марфу вместе с Волковым, а тот ничего не сказав, пошел дальше, как ни в чем не бывало. Эту сцену из жизни Марфа видела и сейчас перед глазами и не могла поверить, что тот самый могучий мужик проезжал на двуколке словно ребенок, завернутый в серую шинель, а под ней не было ни правой, ни левой ноги. Жена Волкова, Пелагея, шла с другой стороны двуколки, держась одной рукой за деревянную жердь, и только изредка поглядывая на мужа, как бы проверяя, жив он или нет, она опускала заплаканные глаза в землю и шла, не замечая людей. Марфа провожала взглядом эту троицу, пока она вовсе не исчезла за поворотом на соседнюю улицу и стояла еще так пока не услышала слова Николая Феофановича.
– Покарал, господь бог, его,– произнес с явным удовлетворением в голосе, свекор.
Евдоксия открестилась от слов мужа и смахнула слезу с глаз, вспомнив о своем убитом сыне. Марфа упрекающее посмотрела на свекра, но тот, махнув рукой, пошел к воротам, не заметив, что все присутствующие осуждают его поступок.
Вечером, за горячими щами, они сидели привычно за столом, ожидая пока глава семейства возьмет свою ложку и снимет первую пробу. Никто до него не имел право, начинать есть, иначе ждала неминуемая кара, в лучшем случае удар ложкой по лбу. И сейчас все смотрели на Николая Феофановича, который важный, как царь на троне, приглаживал свою седую короткую бороду, попутно громко причмокивая, специально тянул время. Наконец-то он медленно взял свою ложку, оглядел её на предмет чистоты, подведя её к свету, и взяв в другую руку ломоть хлеба, он медленно потянулся к чугунку с горячими щами, и чтобы не пролить ни капли, подставил под ложку хлеб. Когда эта ложка, полная щами, дошла до его рта, все присутствующие услышали аппетитный звук, работающих челюстей главы семейства. Все установились на него, ожидая реакции, и тот, прекрасно это зная, сначала делает недовольный вид, пугая хозяйку дома, и уже после одобрительно кивает. Это означало, что теперь имеет право снять пробу его внук, так как из мужчин после деда он в доме считался старшим. Никита с большой важностью делал ровно то, что делал до него его дед, и, поморщив нос, обычно так же одобрительно кивал, потому что другой реакции, которую показал Николай Феофанович, просто не могло быть. Вот только теперь начинали стучать ложки всех домочадцев, пока чугунок не показывал свое дно, где покоились куски жирного мяса, и тут был свой особенный ритуал. Все разом прекращали есть, и Николай Феофанович, перекрестясь, брал рукой самый лучший кусок мяса и клал себе на хлеб, после этого он снова тянулся к чугунку, чтобы другой хороший кусок отдать внуку, а остальные куски он распределял по старшинству и чаще всего, обделял Марфу, считая, что она его не заслужила. Это каждый раз унижало Марфу, но бороться с этим она не умела и не хотела, а по правде, стала уже и привыкать.
После ужина, первым из-за стола тоже вставал Николай Феофанович, после него его внук, Евдоксия и уж потом и остальные. Это был тоже важный ритуал в семье, который ни в коем случае нельзя было нарушать. По первости Марфа сразу как то встала после свекра, чтобы убрать посуду со стола. На неё сразу уставились испуганные взгляды домашних, а свекор с выпученными глазами вытащил её за ворот на середину избы и стал хлестать лежащим рядом полотенцем. После этого Марфа больше никогда не нарушала этого порядка и тихо терпела эту власть мужчины, который считал в этом доме не меньше, чем богом.
Кроме Спиридона, в семье Маловых было еще трое сыновей: Ермолай, Макар и Терентий. Все трое в свое время ушли жить отдельно, не выдержав власти отца, и только смиренный Спиридон жил с ним, терпя и не отделяясь от него. Самый старший был Ермолай. Он, как и Спиридон, и Макар был призван на фронт и иногда присылал письма, которые адресовал, не отцу, а матери, так как имел большую ссору с ним. В свое время Ермолай решил жениться не на той, которую ему выбрал отец, а на Насте, дочери бедного пьющего рыбака. Разругавшись в пух и в прах, он ушел из дома, нашел священника, который согласился повенчать влюбленных, и стали они жить с женой в худой избушке рыбака своего тестя, где родилось уже немало, как пятеро детей. Со временем к избушке он сумел пристроить сруб, и вырос новый дом, с палисадником и маленькой банькой по-черному. С отцом он здоровался, только если встречались на улице, но друг другу в гости они так и не ходили, ни тот, ни другой.
Был еще Макар. Лебезящий перед отцом первое время, он даже женился на хромой Прасковье по его велению. Все изменилось в раз, когда он застукал своего отца за неприкрытыми развратными действиями в сторону его супруги. Завязалась драка, катались по грязному полу коровника, а Прасковья визжала подле них, как будто её убивают. На следующий день Макар сообщил, что отделяется от отца, а так как работал с женой на общее хозяйство, то и полное право на отдел имеет. Криками и проклятиями он вытребовал свою долю и все-таки на другой день, они собрали свои вещи, и ушли для начала жить у родителей супруги, а потом с помощью брата поставили дом, где теперь живет Прасковья с тремя детьми.
Терентий же был самым младшим из всех братьев. Еще подростком после большой ссоры с отцом он сбежал в город и изредка присылал письма на имя матери и даже высылал немного денег. Ни кем он там работает, ни как он та живет, никто не знал. Этот член семьи, был самым загадочным и его Марфа никогда даже и не видела.
Марфа хорошо знала про эти отношения свекра с его сыновьями, но для неё все еще остался один секрет-это смерть её предшественницы, первой супруги её покойного ныне мужа. Мало кто верил, что Марфа, первая жена Спиридона, вместо того, чтобы со всеми пойти в церковь, пошла в лес, да еще в то время когда не было ни ягод, ни грибов. Не верила в это и она, Марфа, вторая жена покойного Спиридона.
Она часто, когда никого не было в доме, открывала сундук, рассматривала вещи своей предшественницы и замечала, что у неё были богатые вещи: красивый расписной гребень, яркие алые бусы, расписные платки на все случаи жизни, сарафаны и юбки остались ни разу не ношенные. Трогать это все запрещалось, под страхом смерти, а почему ей не объясняли. Нельзя и все. Запрещал это свекор, а его слово в доме – закон.
Уже в начале 1916 года снова пришла горькая весть с фронта, погиб Макар. Евдоксия снова слегла в постель, отказываясь, теперь и есть, и пить, а Николай Феофанович вдруг неожиданно стал задумчивым, растерянным, как будто ушел в себя.
После поминок Прасковья, жена Макара, в черном платке ходила по дому и выла, как дикий зверь, что, в конце концов, детей пришлось забрать на какое-то время её сестре. А потом Прасковья и вовсе пришла в дом Маловых и стала просить Никлая Феофановича дать ей денег, чтобы отправить одиннадцатилетнего парня в город на заработки. Жадный свекор смотрел с неприкрытым отвращением на скорбящую женщину и ждал, пока она устанет выть и уйдет восвояси. Но Прасковья, хоть и была хромая, не была глупа. Поняв, что свекор не хочет ей помогать с деньгами, она встала, раскинув руки в стороны, и стала кричать: