А-А Ошовски – За гранью тишины (страница 2)

– Удачи.

Он исчез, будто рад, что может оставить это место кому-то другому. Дверь за ним закрылась с облегчением.

Уилл остался. Один.

И дом остался тоже.

Свет из окна падал под таким углом, что тени удлинялись, делая комнату еще более пустой и безжизненной. Дом был чужим, а кровать, на которой он лег в первую ночь, казалась ненастоящей. Ему казалось, что его жизнь – это чей-то плохо написанный рассказ. Все было каким-то фальшивым и натянутым, будто вот-вот развалится на части.

Неделя прошла в молчании: приемы, таблетки, потолок. Повторяющийся цикл, день за днем. Разговоры с врачами и осмотры, как белый шум. Он не знал, зачем все это. В какой-то момент его отпустят. В какой-то снова сломают. Что он точно знал, так это то, что после этих приемов в его голове будто проходил ураган. Каждый раз приходилось заново собирать по кусочкам остатки воспоминаний и расставлять их в правильном хронологическом порядке. Информацию о себе полученную от чужих людей. Однако при каждой такой процедуре неизбежно что-то терялось.

Спустя месяц таких испытаний Уилл решил, что с него хватит. Он ушел. Просто собрал сумку, вышел за порог и больше не обернулся. Он не знал куда. Просто знал, что здесь больше не может.

Он осел в каком-то захолустье; пара тысяч душ, утонувших в сырости и молчании. Он не спрашивал, как они выживают. Ему дали топор и он начал работать. Зачем? Он и сам не знал, просто все вокруг что-то делали и он решил, что тоже должен.

Начальник не потребовал даже паспорта, только спросил имя и фамилию, тогда Уилл и выдал самое оригинальное что ему пришло в голову.

– Смит, – сказал он. Просто так. Первое, что подумалось. Он даже не знал, почему. Интуиция шептала: “не называйся настоящим”. Знал ли он вообще что такое интуиция?

– Смит…? Серьезно? Фильмов пересмотрел? – Он хмыкнул и взглянул на Уилла прищурившись.

– Что-то не так? – Невинно пожал тот плечами.

– Да нет… посмотрим как ты справишься, Уилл Смит. – нарочно выделил он последние слова, смерив его любопытным взглядом и задумчиво покручивая на пальце кольцо-печатку.

Так Уилл и провел весь последний год – рубил деревья, казалось бы, в бесконечном лесу. Каждый день начинался с едкого запаха свежеспиленной древесины, въевшегося в одежду и кожу. Руки привыкли к тяжести бензопилы, но мышцы не переставали ныть к вечеру. Время здесь растекалось в мерном ритме ударов, в гуле пил, в усталости, которая забиралась под ребра и накрывала с головой. Иногда ему казалось, что этот лес никогда не закончится, что он будет рубить деревья вечно, пока сам не станет их частью.

***

На экране телевизора забегали титры, эти засранцы не удосужились даже поснимать новых выпусков, уже три дня показывают старые. Уилл задумался, сколько людей на самом деле смотрит это шоу. Наверное, кроме него, таких не осталось. Иногда ему казалось, что он последний, кто еще живет по этим ржавым ритуалам, цепляется за обрывки привычной рутины, как за спасательный круг в пустом океане.

Титры говорили о том, что на часах 6:00, а это значит самое время начать собираться на работу. Он поднялся с дивана, вместо завтрака выпил холодного кофе, который заварил еще вчера утром, и направился к выходу натянув на себя дырявую толстовку и потертые джинсы видавшие лучших времен.

Пятьсот семьдесят три шага налево от двери – точное число, проверенное временем. Каждый шаг как якорь, способный удерживать рассудок. Он знал этот путь наизусть, и именно повторение маршрута придавало ощущение контроля в хаосе, который поселился в его голове – конец улицы. Еще двести тридцать один шаг прямо – поле и чуть дальше лес. Сто тринадцать шагов вдоль леса. Он знал каждый камень, каждую неровность дороги.

Когда он достиг холма, ему не нужно было делать больше ни шага, чтобы слышать как прямо за ним течет кошмар под названием река. Если бы его спросили, он бы сказал, что это самая широкая река, которую он когда-либо видел в своей жизни. Конечно же он бы солгал, ведь это единственная река, которую он видел или, по крайней мере помнил. Но страх, сковывающий его при одном только ее шуме, был настоящим. Где-то глубоко внутри он знал: этот страх не иррационален, он родом из прошлого, которое ускользает от него, но оставляет в теле отголоски. Этот страх шумел внизу, и даже с этого расстояния он мог слышать, как вода разбивается о камни. Слишком быстро. Слишком глубоко. Он поежился и ускорил шаг.

Он не переходил мост. Никогда. Он обходил, словно пытался обмануть судьбу, проходил два километра вверх по реке, пока не оказывался на холме, ровно на пять метров дальше того места, где река уходит под землю. А потом он проходит еще два километра назад, чтобы вернутся к тому же мосту только уже на другом берегу, пройти тридцать три метра прямо от него по протоптанной тропинке и оказаться на работе. Здесь не было неожиданностей, и, возможно, поэтому он выбирал именно этот путь.

Воздух наполнял запах пота и древесины, смешанный с влажной землей и едва уловимой гарью от старых костров. Нескончаемое жужжание пил и глухие удары топоров сливались в единый ритм, отдававшийся в груди. Вдалеке потрескивали ветки под тяжелыми ботинками рабочих, переговаривающихся короткими, ленивыми фразами. Все это звуки, которые стали для Уилла почти успокаивающим.

– Паршиво выглядишь, – раздался голос.

Спенсер, низкорослый, но широкоплечий, с вечно небрежной бородой, стоял у входа в сарай, где рабочие переодевались перед сменой. Он щурился от утреннего солнца и лениво потирал шею, будто только что проснулся.

– Ты тоже, Спенс, – он кивнул, проходя мимо.

Он никогда не знал, что отвечать на такие комментарии. Да и, честно говоря, какой в них смысл? Спенсер усмехнулся.

Они работали вместе уже почти год. Спенсер был вроде как начальник, но командовать не любил. От него всегда пахло смолой и древесиной, движения были уверенными, отточенными, будто каждое утро он просыпался с топором в руке. Иногда он бросал быстрый, внимательный взгляд на Уилла, не как надсмотрщик, а как человек, который знает, каково это – выживать. Он не придирался к ошибкам, не следил за временем. Работал наравне с остальными, орудуя бензопилой, ругался, когда что-то не получалось, и просто был. Наверное, именно поэтому Уилл не чувствовал с ним дискомфорта.

Однажды, когда Уилл в очередной раз пришел на работу раньше всех, Спенс просто спросил:

– Ты наркоман?

– Нет…босс? – он не был уверен как именно ему стоит обращаться к мужчине.

– Тогда какого хрена ты такой странный? – Уилл не знал, что ответить. И потому ответил все. Просто вывалил.

Он сам не понял почему, просто в тот момент желание быть услышанным оказалось сильнее страха. Хотелось, чтобы хоть одна живая душа знала. Не ради жалости, а ради того хрупкого ощущения, что он еще существует. В этом признании было все: страх быть осмеянным, облегчение, что слова наконец сорвались с языка, и стыд за собственную слабость, за то, что не смог справиться в одиночку.

Спенс не стал задавать лишних вопросов, не лез с советами, не сочувствовал и не смотрел на него с жалостью. Он просто молча выслушал и продолжил работать. С того момента между ними установилось молчаливое понимание. И теперь, когда Уилл проходил мимо него, он чувствовал, что это одно из немногих мест, где он может быть собой. Где можно просто существовать, не стараясь казаться нормальным.

***

Он заметил его ещё тогда, в первый день, когда тот стоял у сарая с пустым рюкзаком, будто не понимал, зачем сюда пришёл. Не потому что тот был особенно странным. Здесь вообще хватало людей, от которых пахло бедой: те, что смотрят в землю и никогда не задают вопросов, те, что живут в лесу неделями, пока не закончатся деревья или силы. Но у этого парня было что-то другое. Не злость и не страх. Скорее… ровное, скучное безразличие. Как будто он не пытался стать частью этого места, но и не собирался отсюда уходить.

То было раннее утро, тот час, когда все окутывал туман, ещё не решивший, рассеяться или остаться. Весь двор лесопилки казался размытым, нереальным, будто здесь снимают дешёвый фильм про конец света. В воздухе пахло мокрой стружкой и застарелым табаком, потому что Виктор из ночной смены снова курил прямо в подсобке, хотя обещал бросить еще в прошлом сентябре. Спенсер всегда считал, что это лучший запах из всех, потому что он не скрывал правду. Здесь всё было таким – прямым, без намёков.

Парень стоял немного в стороне, опустив голову, и казался настолько неуместным в этом сыром, заляпанном грязью дворе, что на секунду даже захотелось сказать ему: "Иди отсюда". Не из желания прогнать, а из убеждения, что такие, как он, приходят сюда, только когда все другие дороги уже закрыты. Он видел такое уже много раз: в приютах, где работал временно, в ночлежках, где иногда помогал раздавать еду, в отражении витрин, мимо которых сам проходил, когда был моложе.

Спенсер вытер ладони о джинсы привычным движением и шагнул ближе. Парень не пошевелился, не поднял глаз. Он просто стоял, сжав лямку рюкзака так, будто тот мог его защитить. В этом жесте было что-то странно узнаваемое.

– Работа есть? – спросил тот, не отрывая взгляда от земли. Голос прозвучал ровно, но будто издали, как эхо в пустом коридоре.