А-А Ошовски – За гранью тишины (страница 1)
А-А Ошовски
За гранью тишины
Пролог
Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Это яркий, стремительный фильм, где ты, затаив дыхание, пересматриваешь каждый свой шаг и с болью понимаешь, что титры могут начаться в любую секунду. Что ж, Уилл бы плюнул в лицо каждому идиоту, который верит в это.
Он один в кромешной черноте, где нет ни верха, ни низа, ни надежды. Руки и ноги отчаянно бьют по воде, но каждый рывок – это лишь слепая попытка нащупать спасение в этом холодном, сковывающем аду. Вода разъедает глаза, горло сжимается в спазме, легкие разрываются, требуя воздуха. В ушах стоит оглушительный гул, смешанный с приглушенным плеском и неровным, тяжелым эхом собственного сердца, бьющегося в такт панике. Тело мечется, скользит в липкой бездне, кожа стынет от ледяного холода, а страх, как железный капкан, сжимает разум, не давая вдохнуть. Он тонет. Все внутри кричит: “Двигайся!”.
Одно Уилл может сказать точно: в голове определенно не радужный калейдоскоп событий; там страх. Адский страх. Инстинкт самосохранения заставляет его двигаться, тогда как разум парализован паникой. Все, о чем он может думать – это жгучая боль в груди, которая с каждой попыткой вдохнуть становится все сильнее. Он уже бывал здесь раньше. Уже видел это. Переживал. Уилл знает, что не спасется, знает, что тут его жизнь оборвется, но чертов инстинкт самосохранения…
Когда он открывает глаза, боль в груди никуда не исчезает, он проводит еще добрых двадцать минут, пытаясь окончательно прийти в себя и начать дышать нормально. Уже на автомате встает с кровати и направляется в сторону кухни. Свет не включает. А зачем? Он наизусть знает весь путь. Дверь спальни со скрипом открывается.
Три шага вперед, два шага вправо, чтобы обойти диван – последний шаг особенно широкий, потому что есть риск задеть сломанную ножку, которая оттопырилась и первое время частенько становилась жертвой красноречия Уилла, когда он об нее спотыкался. Далее еще шесть шагов вперед, пока Уилл не доходит до кухонного шкафа. Он достает стакан с трещиной во всю длину, который чудом еще цел, и наполняет его водой.
Ирония в том, что он ищет спасения в той самой жидкости, которая снова и снова убивает его во сне. Именно убивает. Уилл уверен, что так чувствуется смерть. Он достает таблетки, прописанные психиатром, глотает одну и запивает водой.
К психиатру он уже вечность как перестал ходить, Уилл поменял их штуки четыре, но ни один из них не смог ему помочь. Так что остался только он, его больная голова и таблетки, таблетки, таблетки… Они не спасают, но и без них, кажется, было бы еще хуже. Это не лечение, а компромисс. Замена одного тупика на другой.
Уже по отработанной схеме Уилл включает телевизор. Не смотрит на часы, и так знает: час ночи. До самого утра он смотрит какое-то идиотское ток-шоу. Надеется, что в незапертую дверь кто-то войдет и пристрелит его, ведь сам он на это никак не решится.
Часть Первая: За чертой – там, где начинается безумие
Глава 1
Он не сразу понял, что это стало началом его новой жизни. Да и где, в сущности, закончилась старая? Уилл – имя, которое он где-то увидел и просто… забрал себе. Настоящее ему, конечно же, сказали. Оно было в документах, звучало из уст врачей. Но он его не принял. Это имя принадлежало тому, кто любил и был любим. Тому, кого знали. Тому, кто был кем-то. А он… он больше не был никем. Он не помнил ни места рождения, ни лиц родителей, ни дома, в котором когда-то жил. В общем, ничего из того, что происходило с ним до двадцати одного года.
Сейчас ему двадцать два, и все, что он знает о себе – это чужие слова, записанные в чужих же картах. Карты врачей, что сменялись быстрее, чем он успевал запомнить их имена. Они бросали ему жалкие крупицы правды, словно крошки хлеба до смерти голодной собаке, и надеялись, что он соберет их в нечто осмысленное.
Он попытался. Вот что получилось.
Родился он, вроде бы, в пригороде, так, по крайней мере, ему сказали. Как и про родителей, что однажды исчезли. И про кошмары. Сны мучили его с самого рождения: тени, вытягивающие руки; огонь, пожирающий стены; шепот, от которого хотелось забиться под кровать. Каждую ночь он просыпался в холодном поту, кричал до хрипоты. Родители списывали это на детские страхи, но со временем стало хуже. Когда ему исполнилось четыре, они поняли, что не справляются, и передали его врачам, которые непременно о нем “позаботятся”. Отличная идея отдать ребенка людям, у которых есть формула, но нет сострадания.
Забота чувствовалась как смесь горького привкуса таблеток, ночных криков, запаха антисептика, стерильных кабинетов с холодными металлическими кушетками и людей в белых халатах. А где-то среди всего этого – автомобильная авария, в которой погибли его родители, а с ними ушло и его прошлое.
Уилл мог бы назвать себя героем трагедии, если бы помнил хоть одну. Он мог бы кричать о несправедливости, если бы каждое утро не просыпался с ощущением, будто живет в чужом теле, как вор, забравшийся в дом, где его не ждали. В белых халатах это называют “травматической амнезией”, а он называет это пустотой.
Они говорили так пролетели двадцать лет его жизни. А на двадцать первый он “родился”. Он пришел в себя в комнате, где пахло чистыми простынями, хлоркой и чем-то металлическим. Воздух был тяжелым, застоявшимся, как будто не проветривали очень давно. Свет резал глаза. Он зажмурился, но это не помогло, белый потолок нависал, ослепляя. Все тело ломило. Казалось, он лежит на собственных костях, без кожи, без мышц, без прошлого. Пустой.
– Вы меня слышите?
Голос был негромким, но властным. Женский.
Он с трудом повернул голову. На краю зрения возник силуэт в белом халате, расплывчатый, как будто сквозь воду.
– Все в порядке. Вы в безопасности, – сказал тот же голос. – Это больница.
Он попытался пошевелиться, но мышцы отозвались глухой, ржавой болью. Пальцы почти не слушались, вены тянуло. Капельница, бинты, холод пластика у шеи. Все это было с ним, но не для него. Тело вроде бы принадлежало ему, но ощущалось чужим, словно он просто оказался внутри, временно, по ошибке.
– Меня зовут доктор Адамс, мы уже разговаривали раньше. Вы помните?
Нет. Он не помнит. Себя не помнит.
Он с трудом сфокусировал взгляд. Тишина между ними глухая, как пустота в голове. Врач казался реальным. А вот он сам – нет.
– У вас посттравматическая амнезия. Такое бывает. Потеря воспоминаний может быть полной, может частичной. Иногда… – она запнулась, – иногда это необратимо.
Он хотел спросить, что случилось. Кто он? Почему он здесь? Но вместо слов был глухой сип, почти кашель. Ком в горле ощущался неподъемным камнем. Глаза закрылись сами собой.
– Все хорошо, – сказала врач, тише. – Не торопитесь.
Он не знал, что осталось за гранью забвения и кого из забытых он должен был помнить. Было ощущение, будто он вернулся в мир, где все уже куда-то ушли, а он опоздал. Странное, давящее чувство: не потеря, а именно пустота. Как если бы память кто-то вычистил до скрипа, оставив только форму тела без содержимого.
Врач сказала что-то еще, но слова, как и все остальное, проскальзывали мимо, не за что было зацепиться. Он просто лежал, смотрел в потолок и думал: если это и есть рождение, то, наверное, так оно и должно ощущаться; чуждо, тихо и без имен.
Тогда ему и рассказали историю его жизни, поставили диагноз и выдали целую охапку таблеток. То время проходило для Уилла как в тумане, казалось, последствия его “амнезии” не спешили исчезать, поэтому, большая часть разговоров с врачами, обследований, процедур были окутаны в сознании Уилла белой пеленой.
Через неделю его отпустили домой, великодушно предоставив ему волонтера, который показал ему этот самый дом. Уилл не узнал ни улицу, ни входную дверь, ни даже саму идею “вернуться”. Ему говорили, что он провел здесь всю жизнь. Но он чувствовал себя туристом в чужой жизни.
Там его встретила тишина. Не уютная, а липкая, словно пленка, натянутая на все вокруг. Никаких признаков жизни, лишь слабо ощущались следы ее недавнего присутствия. Тонкий слой пыли скопился на всех поверхностях. Пол под его ногами скрипел, словно протестуя против незнакомца, а в воздухе витал слабый запах сырости и невыносимый запах гари. Он застрял в стенах, въелся в почерневший от копоти ковер.
Уилл прошел в гостиную: темные пятна на полу, следы копоти на стене, почерневший диван. На секунду показалось, будто языки пламени все еще играют на поверхности, но стоило ему моргнуть, как все вновь окрасилось в печальный черный цвет. Может, это тени прошлого, или память?
Что здесь было? Он провел пальцами по обугленному краю деревянного столика. Шероховатая поверхность будто прошептала что-то, чего он не хотел слышать. Внутри шевельнулось беспокойство. Он отогнал его, как и все, на что не было ответа.
– Что здесь произошло? – спросил он, не поворачиваясь.
Парень-волонтер мялся у двери.
– Я не знаю, простите, – голос звучал неуверенно. Будто он и сам мечтал оказаться как можно дальше отсюда. Он переступил с ноги на ногу, избегая взгляда. – Мне пора. В телефоне есть мой номер. Если что… звоните. Я буду приходить дважды в неделю.
Он замолчал и стал выжидающе смотреть на Уилла.
– Ага, – кивнул тот, не поднимая глаз. – Пока.