Злюся Романова – Небо в твоих глазах (страница 2)

Внимательно рассматриваю её. Какая она охрененная… Моя хрупкая мечтательница. Она замерла в дверном проёме, словно готовясь к удару. Отчётливо видно, с каким трудом она заставляет себя сделать этот шаг вперёд.

Десять лет я наблюдаю за развитием этой мучительной истории. Сначала относился к этому совершенно равнодушно. Затем начал испытывать растущее раздражение. Сейчас мне приходится прилагать усилия, чтобы не подойти и не увести её отсюда. Но момент ещё не настал. Нужно дождаться, когда она окончательно осознает бесплодность своих надежд.

Отношения у меня с Ником и без того достаточно сложные. Если я проявлю открытый интерес к Алене, он немедленно это заметит. А учитывая его непредсказуемый характер, он может вернуться к ней просто из упрямства. Подобного развития событий допустить нельзя.

Сам не могу точно определить момент, когда всё переменилось. Когда я начал искать встречи с ней, приезжая в Ростов-на-Дону. Когда стал замечать, как она меняется, взрослеет… Её нежную кожу, сдержанную улыбку, то, как сияют её глаза, когда она по-настоящему счастлива. А с Ником она действительно испытывала счастье. Пусть недолго, но это было.

Наблюдая за ней, начинаю выстраивать в голове четкий план. Ник не сумел оценить её по достоинству, не разглядел её истинной сути. Для него она была всего лишь одной из многих. Тогда как для меня… Для меня она – та, кого я ждал все эти годы. Та, что прошла через боль, но сохранила способность любить. Та, что должна быть со мной.

Решение принято. Она будет моей. Не для того, чтобы что-то доказать брату. Но потому что она заслуживает подлинных отношений. Стабильности. Уважения. И человека, который не станет играть с её чувствами. А будет просто любить. Именно так, как она того заслуживает.

Глава 3

Алена

Машина Глеба рвала ночной город в клочья, вылетая с залитых огнями московских проспектов на темнеющую ленту щёлковского шоссе. Но внутри салона царила вакуумная тишина, где время растягивалось в мучительную пытку. Глеб молчал, сжимая руль так, будто хотел его раздавить. Я захлебывалась собственным дыханием, слезы текли по лицу солеными ручьями, оставляя горький привкус на губах.

Резкая остановка у знакомой пятиэтажки в Балашихе вырвала меня из оцепенения. Я выскочила на улицу как пружина, не дожидаясь, пока он заглушит двигатель.

– Пока! – бросила я, захлопывая дверь с такой силой, будто пыталась этим хлопком отсечь прошлый час, как гнилую ветвь.

Сделала несколько шагов по черному асфальту.

– Заяц.

Я замерла. Глупое, прилипшее с детства прозвище. Аленка Зайцева превратилась просто в «Зайца».

Разворачиваюсь. Глеб стоит у машины, его глаза-скальпели впиваются в меня, раздевая до самой души. Руки в карманах, высокий, сильный, устрашающий в своей неподвижности.

– Он тебя не любит.

– ЗНАЮ! – вырывается из меня крик, рвущий горло. – Знаю, черт возьми! Думаешь, я не вижу, как он смотрит на меня? Как смотрит на других?

Он делает глубокий вдох, и в его взгляде читается что-то, не могу разобрать что…

– Сколько ты еще будешь мучить себя?

– Я ничего не могу поделать со своими чувствами!

– Ты убиваешь себя. Режешь по живому. Он не оценит. Ему не нужны эти жертвы.

Я стою как оглушенная. Столько слов от Глеба. Что на него нашло? Неужели и я его достала тем, что вечно таскаюсь за Никитой? Обнимаю свои плечи, пиджак должен греть, но он не справляется, в душе —мерзлота.

– Иди, – вдруг слышу его сухой голос.

Поворачиваюсь, делаю первый шаг, потом второй, пытаясь уйти от этой правды. Но вдруг его руки смыкаются на моих плечах – стальные тиски. Резкий рывок – и я прижата к его груди. Его дыхание обжигает мой затылок. Он вдыхает мой запах, глубоко, полной грудью. Что он делает? Зачем?

– Глупая, – его шёпот обжигает кожу, дыхание горячей волной проходит сквозь мои волосы.

Прежде чем я успеваю что-либо понять, его руки резко разворачивают меня. Мир кружится, и вот его губы уже на моих – влажные, требовательные, без права на отказ. Это не поцелуй – это казнь. В нем нет ни капли нежности, только чистая ярость, боль и какая-то отчаянная правда. Я начинаю вырываться, бью ладонями по его груди, но он продолжает эту пытку. Его губы жгут, кусают, наказывают, впиваются в мои с яростью раненого зверя.

Вырываюсь, начинаю тереть губы, пытаясь стереть следы его поцелуя. Они горят, будто обожженные кислотой.

– Больше… никогда… – задыхаюсь. – Слышишь? Никогда!

Бросаюсь к подъезду. Лифт не работает. Поднимаюсь пешком – все пять этажей, каждый шаг отзывается болью в избитой душе. Когда дверь захлопывается, я прислоняюсь к ней спиной и медленно сползаю на пол.

Тишина. Оглушительная, давящая, ломающая. Сижу на холодном полу и понимаю – больше нет сил даже плакать. Тело бьет мелкая дрожь, но слез нет – только пустота.

Возвращаюсь к поцелую с Глебом. Зачем он это сделал? Он всегда был холодным и отстраненным, как Ник. Что это было? Жалость? Желание доказать что-то? Или он решил, раз один брат попользовался, можно и ему? Голова идет кругом, сердце ноет. Нет, надо успокоиться. Не сегодня.

Накрываю голову руками, и воспоминания накатывают волной…

Тот единственный месяц, когда я еще верила в сказку. Воспоминания обрушиваются торнадо и засасывают меня в свой водоворот. Вот я просыпаюсь в объятиях Ника. Он целует меня в нос, улыбается. Его рука скользит по груди, настойчиво, уверенно. Мы занимаемся любовью, кровать скрипит в такт нашим движениям. Душ – он намыливает мою спину, проводит мыльной рукой по затвердевшим соскам. Я вся горю, готова принять его… и принимаю, скользя спиной по кафельной стене, стону, выгибаюсь…

Нам же было так хорошо вдвоём… В его светлой, уютной квартире. Я готовила для него, старалась угадать любимые блюда, а он снисходительно улыбался моим кулинарным экспериментам. Смеялась редким, таким драгоценным его шуткам. А он… он рассказывал мне о своём отце. О том, как тот строг с ним, но мягок с Глебом. Как ему хочется доказать, что он не хуже старшего брата, что он тоже чего-то стоит. И я слушала, впитывая каждое слово, веря, что эта сближает нас.

Я говорила ему о своей любви. Слова лились рекой – наивные, восторженные, глупые. Смеялась над собой, над той девочкой со светлыми непослушными волосами, что когда-то бегала за ним по школьным коридорам. Да и сейчас, признаться, не поумнела. А он… он слушал. Иногда хмурился, иногда отводил взгляд, но слушал.

Казалось, мы открывали друг другу души. Снимали слои за слоем, обнажая самое сокровенное.

Так зачем же он так жестоко поступил? Зачем вышвырнул меня из своей квартиры, из своей жизни? Хотя… была ли я в его сердце вообще? Может, всё это – его редкие улыбки, доверительные разговоры, даже эта показная открытость – были лишь иллюзией? Игрой, в которую я так наивно поверила?

Месяц. Целый месяц я унижаюсь, умоляю, теряю последние остатки достоинства. Вся моя гордость растоптана. Сегодня я пришла сказать ему о беременности – наивно надеясь, что это его остановит, что он вернется. Что у нас все будет как раньше. Ведь он был для меня всем – ему я отдала свою невинность, свою душу.

Беременность… Мне так страшно думать о будущем. Я ведь даже не сразу поняла. Выпала из жизни после его ухода. Погруженная в тоску, не обратила внимания на утреннюю тошноту, усталость, апатию. Списывала на стресс. А потом на плановом осмотре у гинеколога – задержка, и две роковые полоски, перевернувшие все.

– Ты должна ему сказать, – упорно твердила Кира, разливая по кружкам чай. Мы делили с ней однокомнатную квартиру в Балашихе.

– Думаешь, это правильно?

– Конечно! – она поставила чайник на подставку. – Он отец. Пусть разделит с тобой ответственность. Пусть тоже думает, как вам быть.

– А если… – я сглотнула ком в горле, – если он потребует аборт?

Кира тяжело вздохнула.

– Не исключено. Зная Страхова… – она не договорила, но я поняла.

– И что же мне тогда делать? – голос дрогнул, выдав всё моё отчаяние.

– Тогда… – Кира присела рядом и обняла меня за плечи, – тогда решение придётся принимать тебе одной. Только тебе.

– Я не потяну ребёнка, Кир, – прошептала я, закрывая лицо ладонями. Счёт за эту квартиру, который мы с Кирой собираем буквально по копейкам… Мои ночные бдения за компьютером, где я ретуширую чужие фотографии… Всё это мелькало перед глазами, как укор. Этих денег едва хватало даже на нормальную жизнь для меня одной. А на ребёнка… – Ты же знаешь…

– А вдруг… – Кира говорила осторожно, подбирая слова, – вдруг он не бросит? Может, согласится помогать… Должны же быть в нём проблески совести.

Её рука легче сжала моё плечо.

– В любом случае, ты не узнаешь, пока не скажешь ему. Правда всегда лучше неизвестности.

В кармане завибрировал телефон, прервав мои мысли. Сообщения от Егора, одно за другим: «Заяц. Ты дома?» «Все в порядке?» «Ален, ответь». Как всегда – его бесконечные, удушающие заботой вопросы.

«Да», – быстро отправила я, закусив губу. – «Не волнуйся».

Егор. В этом весь он. Беспокоится, защищает, пытается подстелить соломку. Хороший парень. Настоящий. Но не его имя выжжено в моем сердце. А он… он так смотрит на меня… Мне жаль его. До боли. Жаль, что не могу отдать ему то, что уже без остатка принадлежит другому. И жаль себя – за эту проклятую неспособность выбрать того, кто действительно ценит. Почему в мире должно быть так несправедливо? Почему любовь так редко бывает взаимной и так часто – приговором?