Злюся Романова – Её дневник (страница 2)

А потом ее пальцы замирали. Дыхание становилось ровным. Щека прижималась к моей груди, и она уплывала. В страну снов, куда у меня не было пропуска.

Я лежал тогда с открытыми глазами. Смотрел в потолок, на игру теней от уличных фонарей. Слушал, как бьется ее сердце – ровно, спокойно, уверенно. Чувствовал, как ее тепло растекается по мне, заполняя все пустоты, которых у меня было так много до встречи с ней. И думал.

Думал о том, что это навсегда. Что я больше никогда не буду один. Что она – моя. Моя женщина. Моя жизнь. Мое все.

Как же я ошибался.

Фото на столе смотрели на меня. Улыбались мне. Насмехались надо мной. Каждый снимок был пощечиной. Каждая деталь – ножом в спину.

Я сжал кулаки до боли. Боль была нужна. Она отрезвляла. Не давала провалиться в ту черную дыру, которая разверзлась где-то в груди и грозила засосать целиком, без остатка.

И в этот момент…

Звонок в дверь.

Резкий и настойчивый.

Звонок повторился. Дольше. Громче. Требовательнее.

Я медленно обернулся.

В груди больше не было боли. Ее сменил гнев. Горячий, живой, пульсирующий в такт бешено колотящемуся сердцу. Он поднимался откуда-то изнутри, заполняя каждую клетку, вытесняя все остальное.

Я сжал кулаки. Костяшки побелели. Челюсть свело так, что зубы, кажется, сейчас раскрошатся в крошку.

Глазами, в которых еще плескалась буря я уставился на входную дверь.

Сейчас было не до воспоминаний.

Сейчас был только гнев.

Живой. Настоящий.

И он был готов снова сорваться с цепи.

Глава 3

Я рванул дверь, готовый в клочья разорвать любого бессмертного идиота, которому взбрело в голову явиться сюда сегодня. В мою личную преисподнюю. В тот момент, когда гнев еще не нашел выхода, когда адреналин плескался через край, требуя жертвы.

На пороге стояла Лола.

Та же темная копна волос, что и у ее сестры-стервы. Те же скулы, тот же изгиб бровей. Только ядовито-зеленый разрез глаз – а у Агаты в них всегда плескалось тихое, теплое море, в котором я тонул с наслаждением. В этих же – болото. Тягучее, зеленая муть без дна. Ни тепла, ни света. Один сплошной вызов.

Наглая, вызывающая ухмылка кривила губы, накрашенные ядовитой розовой помадой. Ярко-розовый топ, едва прикрывающий грудь, оголял плоский живот с дурацким пирсингом в пупке – блестящая безделушка, как на корове. Узкие белые шорты впивались в упругую задницу, подчеркивая каждую линию, каждую складочку. Она вся была сплошным призывом. Ходячей провокацией. Вылитая сестра, только без того света, что был в Агате.

– Булат, – выдохнула она, и голос ее прозвучал сладко, приторно. – Я слышала… Агата…

– Какого хрена ты пришла?

Она не спросила разрешения. Она просто проскользнула в квартиру, протиснувшись между мной и косяком, выставив грудь вперед, будто это был пропуск. От нее пахло чем-то приторно-сладким. После запаха Агаты, который всегда был легким, едва уловимым, от этой сладости мутило.

– Что у вас с Агатой случилось? – Лола обвела взглядом разгромленную комнату, но, кажется, её это ничуть не смутило. – Она в истерике, ревет, говорит, ты ее бросил!

– Не твое дело! – рявкнул я, чувствуя, как гнев снова закипает. – Спроси лучше у своей шлюхи сестры, чем она занималась, пока я спину гнул.

– Она молчит, – Лола пожала плечами. В этом жесте не было ни капли сочувствия к сестре. Только любопытство. – Ничего не рассказывает.

– Слушай, Лола, – я шагнул к ней, нависая скалой, загораживая свет. – Проваливай. Я не в настроении для пустой болтовни и семейных разборок.

– А я пришла не болтать, – она подняла на меня глаза, и в их зеленой глубине мелькнуло что-то хищное, голодное. – Я пришла пожалеть.

– Чего?!

Я обалдел настолько, что на секунду потерял дар речи. А потом меня прорвало. Диким, хриплым, почти нечеловеческим хохотом, который, кажется, испугал даже меня самого.

– Ты сама-то поняла, что ляпнула? – прорычал я сквозь смех, который резко оборвался, повиснув в воздухе тяжелым, нехорошим эхом. – Пожалеть? Меня? Ты в своем уме?

– Я всё поняла, Булатик, – она шагнула ближе. – Еще три месяца назад. Как впервые увидела тебя с Агатой. Я тогда уже поняла: ты не её. Ты должен быть моим.

Она придвинулась вплотную.

Я чувствовал жар ее тела сквозь тонкую ткань топа. Грудь уперлась в меня. Она начала медленно, нагло тереться, будто кошка об ногу хозяина, выпрашивая подачку. Глаза – два ядовитых изумруда – не отрывались от моих. В них плескалась похоть.

Расчет?

Желание доказать, что она лучше?

Что сможет получить то, что не смогла удержать сестра?

Вот же гадина. Такая же, как Агата. Обе из одного помета. Обе стервы. Только одна прикидывалась нежной и любящей, а эта даже не маскируется.

– Она тебя не стоит, Булат, – прошептала Лола, и ее пальцы скользнули по моей груди, царапнув ногтями ткань футболки. – Она дура. Не понимает, какое сокровище ей досталось. А я… Я всегда тебя хотела. С первого взгляда. Ты просто не замечал меня за её спиной.

Внутри все натянулось в тугую, дрожащую тетиву.

Ах ты ж шлюха. Решила, что на развалинах моей жизни можно устроить пикник? Прийти, раздвинуть ноги и получить то, чего желает? Та же самая гниль, что и у Агаты. Только Агата умело прятала ее под маской нежности, а эта даже не пытается.

Я втянул воздух носом – какая-то сладкая, приторная вонь. Противно. До тошноты. До желания вымыть руки.

– А ты, значит, стоишь меня? – ядовито выдохнул я ей в лицо, почти касаясь губами ее губ. – Думаешь, ты лучше?

– Булатик… – она медленно облизнула губы. – Я для тебя всё сделаю. Всё, что захочешь. Возьми меня. Ты не пожалеешь. Клянусь.

Тварь.

Что-то во мне оборвалось. Сорвалось с цепи.

Я рванул ее на себя – грубо, без предупреждения, так, что она вскрикнула, но в этом крике не было страха. Было торжество. Предвкушение.

Она начала тереться о меня сильнее, жарче, поскуливая, как сучка в течке. Ее грудь, эти дурацкие силиконовые полушария, которые она так старательно выставляла напоказ, вжималась в меня, ища ответа.

Ага, размечталась.

Я резко развернул ее спиной к себе, пригвоздил к стене. Ее руки уперлись, она прогнулась в пояснице, выставляя задницу – готовая, покорная, ждущая.

Она сама, с похабной готовностью, содрала с себя шорты, дернув их вниз. Топ полетел на пол – ярко-розовое пятно. Осталась в одних стрингах – узкая полоска ткани, впившаяся между ягодиц. Мокрая. Течет, сука.

Я не стал церемониться.

Не было во мне нежности. Не было желания ласкать, дразнить, доводить до исступления. Во мне была только ненависть. Черная, липкая, ядовитая. И я решил скормить её ей.

Я рванул стринги в сторону – ткань жалобно хрустнула, но выдержала, впилась в плоть. Встал сзади плотно, чувствуя жар ее тела, ее дрожь. Она ждала, извивалась.

– Булатик, – выдохнула она хрипло, – ну же…

Я вошел в нее резко. Без смазки, без подготовки. Вогнал всей длиной, наотмашь, разрывая, причиняя боль. Она вскрикнула – громко, с надрывом, но тут же застонала, выгибая спину еще сильнее, принимая глубже.

– Да… да… – шептала она, впуская меня в себя. – Еще… сильнее…

Я вбивался в нее с ненавистью, что копилась для Агаты. Каждый толчок был выстрелом. Каждое движение – желанием причинить боль, уничтожить, стереть. Не её. Себя. Свою дурацкую веру в любовь. Свою слепоту. Свою слабость.

Она попыталась повернуть голову, заглянуть мне в глаза. Я не дал. Схватил за затылок, вцепившись в темные волосы, пригвоздил лицом к стене.

– Не смотри, – прохрипел я. – Не хочу видеть твою рожу.

Темные волосы вздрагивали в такт ударам. Тело ходило ходуном, ударяясь о стену с глухим, ритмичным стуком. Она стонала – громко, откровенно, не стесняясь. Выкрикивала мое имя вперемешку с грязными просьбами.

А в глазах у меня стояла пелена.